Чтение онлайн

— Ты извини, Толя, что из-за меня у тебя столько хлопот. Кстати, с билетами на Москву трудно, позвони в кассу аэрофлота и попроси Тоню, чтобы нашла для тебя билет. Скажи, что я просила.

— Хорошо. Так и сделаю.

Я положил трубку на рычаг и пожалел, что остался ночевать здесь. Меня охватило странное состояние: я все прекрасно понимал, чувствовал, что мне непонятно и страшно оставаться в этой квартире, но не было сил уйти. Как будто я принял сильный транквилизатор и он мешает мне совершить любое действие, оцепенение мозга было сильнее страха. К тому же я, будто наперекор своему желанию, решил спать на диванчике в кабинете Виктора. Зачем? Или я уже не владел собой, механически подчиняясь чужой воле? Не знаю, только я принес постельные принадлежности из прикроватной тумбы из спальни и постелил в кабинете. Я потушил свет и какое-то время, словно и вправду испытывая судьбу, стал смотреть в сторону невидимого бюро, на котором находился невидимый в темноте Будда. Потом мне стало жутковато, ведь всего несколько дней назад возле Будды сидел за столиком Веретенников и смотрел на него также в темноте, в этом я был уверен. Для чего он это сделал? Проверял свои силы, также как и я сегодня? А до этого на Будду смотрел Рачков. Я хотел отвернуться к стене и заснуть, но мне показалось, что в абсолютной темноте кабинета вдруг стало отчетливо пробуждаться светлое пятно. И это пятно было ни чем иным, как глазом Гаутамы. Я еще контролировал себя и понимал, что сейчас в самый раз вскочить и броситься на улицу, на открытое пространство, или немедленно включить свет. Но пятно притягивало как свет фонаря ночную бабочку, оно становилось ярче, ослепительнее. Мысли понеслись с космической скоростью и были бессвязными, неконкретными обрывками каких-то видений. В углу комнаты зашатался огромный красный паук, он протягивал навстречу мне страшные мохнатые лапы, в огромной паутине бились еще живые люди, скорее не люди, а части людей: отдельно руки, ноги, головы без туловищ. Лапы уже дотягивались до моего лица, еще мгновение… Я изогнулся на диване, стараясь хотя бы на сантиметр отодвинуться от чудовищной лапы, и тут глаз Гаутамы полыхнул на всю комнату адским неземным светом. Я понял, что схожу с ума от ужаса, и, теряя сознание, последним усилием схватил подушку и кинул ее в этот бездонный зрачок…

Я очнулся на рассвете и долго не понимал, где я и что со мной: я лежал, свесясь наполовину с дивана, голова была тяжелой, руки и ноги казались чужими, приставленными ко мне от другого человека. Я увидел подушку на полу, но не мог вспомнить, почему она там и что произошло ночью. Я не стал ее поднимать и пошел в ванную, мне хотелось взглянуть на себя в зеркало. Я включил свет и подошел вплотную к стеклу: на меня смотрело чужое лицо в обрамлении седых волос…

И тогда я все вспомнил.

Через три часа я сидел в самолете, который летел в Москву. По чистой случайности рядом со мной оказалась сотрудница с соседней кафедры. Она поздоровалась со мной, потом с улыбкой спросила:

— Вы что, Анатолий Александрович, обесцветили волосы перекисью?

— Да, — ответил я без улыбки, — седые мужчины сейчас в моде. Самолет набрал высоту и лег на курс…

Июнь в том году выдался необыкновенно теплым. Солнце с самого утра нагревало асфальт, и к вечеру он делался мягким, будто его недавно залили и он не успел затвердеть. В иных местах тротуар был похож на голландский ноздреватый сыр. Словом, лето вступило в свои права, и большинство работающих граждан жило надеждами на скорый отпуск, который позволит расслабиться, набраться свежих сил, забыть усталость и вновь приступить к работе загорелыми и бодрыми, переполненными положительными впечатлениями.

Третьего июня, в воскресенье, директор универсального продовольственного магазина Семен Михайлович Неживлев отмечал свое тридцатилетие. Квартира, в которой проживал Неживлев, состояла из пяти комнат, объединенных в свое время из двух сопредельных квартир, что стало возможным благодаря авторитету и заслугам родителей его жены, занимавших в разные годы высокие должности и в настоящее время также работавших на ответственных постах за границей. Все комнаты были обставлены дорогой антикварной мебелью и застелены коврами, когда-то висевшими на стенах. Но мода вешать ковры на стены неожиданно исчезла, и на смену им, в обеспеченных семьях, пришли картины старых мастеров, в застекленных горках красного дерева появился редкий фарфор, подписное серебро с удивительной перегородчатой эмалью, фигурки из пожелтевшей слоновой кости и многое другое, что некогда составляло фамильную гордость именитых дворянских особняков. Семья Неживлевых (сам же Семен Михайлович получил эту фамилию после женитьбы на Ирине Неживлевой) легко восприняла моду на старину и как-то незаметно, без всяких трудов и в самое короткое время, сумела приобрести подлинники блестящих художников восемнадцатого и девятнадцатого веков, не без участия, а вернее, при самом непосредственном содействии Семена Михайловича, имевшего крепкие связи в антикварном мире. Обладал Семен Михайлович совершенно удивительным чутьем на художественные ценности прошлого, поэтому легко, за бесценок, приобретал залежавшиеся в отдельных семьях живопись и предметы прикладного искусства. Он умел это дорого сбыть, выручая при посредстве надежных людей в специализированном комиссионном магазине фантастические суммы, которые и придали ему в свое время авторитет и солидность в глазах генерала Неживлева и его супруги. Они не вдавались в подробности и причины необыкновенной обеспеченности их будущего зятя. Женитьба на дочери генерала, имевшего огромные связи, возвысила Семена Михайловича в глазах окружающего его общества и сделала неуязвимым перед следственными органами, которые одно время внимательно присматривались к этому человеку, носившему тогда фамилию Яроцкий и проживавшему в Ленинграде. Было в его жизни несколько неприятных дней, когда пришлось давать показания следователю по особо важным делам областного управления внутренних дел. Но как-то сумел он выкрутиться из опасной ситуации, на время затаился, а после переезда в столицу и женитьбы необходимость в излишних негативных эмоциях при виде официальных лиц в милицейской форме отпала вовсе. На смену пришли спокойствие и достоинство, о каком прежде не приходилось и мечтать. Помимо антикварных операций со старинными иконами, подписным серебром фирмы Хлебникова, Постникова, Фаберже, да и не только ими, потому что не брезговал Семен Михайлович и поставщиком двора его императорского величества Петром Сазиковым, клеймившим свои изделия короной российской империи, имел он твердый доход в магазине. Это — помимо официального заработка в виде отчислений от определенного круга потребителей за дефицитную сухую колбасу, балык, черную и красную икру, которые поступали к нему гораздо в больших количествах, нежели в другие универсальные магазины подобного типа (опять же не задаром), но все равно, в конечном итоге, с огромной выгодой. Карманные деньги у Семена Михайловича водились в таком количестве, какое невозможно и представить рядовому труженику, а именно — тысячи рублей, не говоря уже об основном капитале, расходовавшемся на приобретение особо ценных антикварных предметов, а также бриллиантов, к которым более всего тяготела его супруга Ирина Александровна. Как-то само собой вышло, что приобрела она их в короткий срок такое количество, что показать на люди уж никак было невозможно. Поэтому хранились бриллианты в старинной фарфоровой шкатулке, украшенной монограммой и гербом князей Успенских. Шкатулка досталась Семену Михайловичу по случаю за пятьдесят рублей от полупомешанной старухи, купившей ее, в свою очередь, в двадцатые годы на распродаже национализированного дворянского имущества.

Вечером, при ослепительном свете хрустальной люстры, бриллианты играли своими гранями так, что чуть не сводили с ума завороженно на них глядевшую Ирину Александровну. Семен Михайлович снисходительно относился к этой, а также и другим слабостям своей красивой выхоленной супруги, и не предъявлял никаких претензий, как это случается в других семьях, где муж требует от жены любви и верности. Уверен был Неживлев, что если и заводит Ирина Александровна кого-нибудь на стороне, то ненадолго, и уж тем более, не променяет его, Неживлева, ни на кого другого. Неживлев и сам легко вступал в непродолжительные, ни к чему не обязывающие связи: он чувствовал женщин, на которых не требовалось ни много времени, ни особого подхода, кроме недорогого подарка в виде золотого колечка стоимостью в две-три сотни рублей.

К своему юбилею Неживлев готовился с особей тщательностью, что же касается сервировки стола и меню, то этим профессионально занимался заведующий производством крупного столичного ресторана Чуриков, известный деловому миру с пятидесятых годов и переживший, благодаря звериному чутью и связям, сотни ревизий и внезапных проверок, будучи осведомленным о них хотя бы за несколько часов. Все уважительно называли его Хозяином, потому что кроме бешеных денег, как это было известно узкому кругу близких к нему лиц, Хозяин был тесно связан с уголовным миром, и более того — имел на него влияние. Естественно, Чурикова пригласили на торжество не в роли обслуживающего персонала, для этого были выделены два молодых расторопных официанта, а в качестве уважаемого дорогого гостя. Знал Чуриков обо всех ужасающе много, но никогда не пользовался этим в ущерб доверию, за что считался незаменимым при многих жизненных обстоятельствах.

Компания, приглашенная на день рождения Неживлева, была примечательна одним свойством: всех объединяла общая идея. Уж какая идея — это иной вопрос, который требует пояснения, потому что в социалистическом обществе само понятие идеи стало естественно восприниматься в единственном смысле — идейном, если можно так выразиться. Пусть только про кого-нибудь скажут, что он «человек с идеей», как большинство тут же посчитает, что этот человек непременно вынашивает серьезную и важную мысль, обязательно направленную на всенародное благо. В то же время, «человек с идеей» может оказаться совершенно другого рода и реализовывать ее в сомнительном, с точки зрения закона и морали, направлении. Итак, если согласиться, что круг лиц, объединенных одной идеей, — не всегда те, кто неустанно печется о человечестве, легче будет приступить к характеристике гостей. Вне всякого сомнения, главной фигурой был здесь Александр Григорьевич Краснов. На тот период времени Краснову исполнилось сорок лет. Внешность он имел, вроде бы и солидную, и в то же время проскальзывало в ней что-то мальчишеское. Он знал об этом, и пользовался этим контрастом в каждом конкретном случае особым образом, достигая при этом максимальной выгоды. Там, где дело требовало солидного академического подхода и представительства, Краснов был внушителен и непреклонен в своем решении. В иной момент он преподносил себя в ином плане — в виде инфантильного, не достигшего зрелости мужчины, он и это исполнял с блеском и совершенством, которые могли бы принести ему заслуженную славу в любом театре страны, когда бы мог он подобным образом перевоплощаться на сцене. К слову сказать, талантливые актеры в жизни исполняют свои обязанности на сцене более чем посредственно, видимо не ощущая немедленной материальной пользы от необходимого перевоплощения. Особенно, хорошо удавалось проявить себя Краснову с женщинами тридцати и чуть более лет, не утратившим надежду на тихое семейное счастье, хотя и в чисто деловых отношениях, там, где требовалось сначала прикинуться «человеком несведущим в каком-либо вопросе, а потом выпустить когти и намертво прижать партнера, Краснов проделывал подобный номер на соответствующем уровне. Интересно отметить, что будучи от природы трусливым и постоянно боясь физической расправы, он умел даже опытному человеку внушить о себе мнение, как о сильной беспощадной личности, могущей постоять за себя и, тем более, отомстить. Последнее качество было присуще ему и в самом деле, так что не приходилось прибегать к игре для полной убежденности.

В тесной благонадежной компании любил Краснов заметить, что происходит от „того самого“ Краснова, но говорил об этом как бы в шутку и так, будто и гордился этим родством и, в то же время, осуждал его. И выходило, что заведись, положим, в их кругу человек, который мог бы подобный разговор понять иначе чем следует и информировать о нем соответствующие инстанции, то все равно, кроме анекдота, ничего бы не вышло. Таким образом, Краснов всегда страховал себя и не позволял расслабляться ни при каких обстоятельствах, приучившись к постоянному самоконтролю. Краснов-то и был „крестным отцом“ Неживлева, бывшего Яроцкого. Он же ему и невесту подыскал, откупив у известного спившегося спортсмена за три тысячи рублей, чтоб тот не пришел по пьяному делу на свадьбу и не учинил дебош. Но скандала боялся Краснов: нежелательно было на этой престижной свадьбе, где не было приглашенных ниже полковника, оглашать прошлое невесты, которую на некоторых загородных дачах окрестили „мармеладницей Ирэн“, за любовь к „сладкой“ жизни. Тот же Краснов и присоветовал Яроцкому сменить фамилию, зная, каким авторитетом пользуется генерал в определенных кругах. Впрочем, в этом вопросе мнение Краснова полностью совпало с мнением генерала Неживлева.

Происходил Яроцкий из провинциальной еврейской семьи, хотя тщательно скрывал это, впрочем, умея в нужную минуту и с нужными людьмм обмолвиться несколькими фразами на родном языке. С Красновым Неживлева связывало многое: Александр Григорьевич привил робкому застенчивому студенту искусствоведческого факультета тягу к роскоши, соблазнил неслыханными гонорарами, угадав в нем чутье к старине, равное таланту в любой области науки или искусства. Но что странно, будучи по натуре махровым антисемитом, приблизил его к себе и в самое скорое время сделал своим близким другом, предугадав, что судьба сведет их надолго, если не навсегда. Уж больно выигрывал в закулисных сделках голубоглазый, застенчивый поначалу Неживлев в сравнении с прожженными акулами антиквариата, группировавшимися вокруг известного всем специализированного магазина по продаже раритетов прошлого.

На этом магазине следует остановиться особо, не в ущерб, конечно, развитию торжества в доме Неживлева, где на стол уже начали выкладывать заливную дичь, расставлять хрустальные рюмки с серебряной окантовкой, официанты внесли несколько серебряных ведер со льдом для шампанского. И все-таки, не затронув этот самый магазин, нельзя в достаточной степени осветить фигуру одного из гостей, занимавшего далеко не последнее место на этом пиршестве. Антикварный магазин, по старым понятиям, давно похороненным в советском быте, „содержал“ (практически так оно и было) некто Игин Николай Петрович, маленький невзрачный человечек, за которого несведущий гражданин не дал бы, как говорится, пятака в базарный день. На самом же деле, этот самый Игин, по выражению антикварной элиты, стоил на тот день не меньше полумиллиона, причем, в самом прямом смысле слова. Конечно, обыкновенному человеку, просиживающему за конторским столом с девяти и до шести пятнадцати или простаивающему за токарным станком, получающему в зарплату или аванс около ста рублей, и в голову не может прийти, что в наше время, которое зовет идти вперед и честно грудиться, существуют индивидуумы, обладающие пятьюстами тысячами рублей! Естественно задаться вопросом, каким образом можно заработать полмиллиона в полновесных советских рублях, тем более, что Игин был не самым высшим деятелем такого сорта, но все же одним из самых главных. Секрет раскрывается в возможностях самого процесса принятия в магазин антикварных ценностей. Принимали их в то время, как правило, одна или две девушки, облеченные государственным доверием производить оценку произведений искусства, ну и сам Игин, который завершал куплю-продажу. Приносит, к примеру, ветхозаветная гражданка мейсенскую фарфоровую вазу и заискивающе смотрит на оценщика, ожидая сумму не более чем в двести рублей при ее истинной стоимости в три или четыре тысячи. Девушка, стоящая по ту сторону барьера, — отличный психолог, к тому же достойно выдрессированная Игиным, приветливо улыбаясь, назначает цену в четыреста, уверенная, что отказа не будет. Ваза же затем самим Игиным реализуется постоянному клиенту за ее истинную стоимость. Таким образом. Игин, в иные дни, „зарабатывал“ до пяти тысяч рублей, что равно доходу человека, честно зарабатывающему свой хлеб за несколько лет. Естественно, часть нажитых таким путем денег Игин отдавал своим подручным. В этом магазине и был своим человеком Краснов. В него же ввел на правах близкого друга и доверенного лица Семена Михайловича Неживлева. Много людей работало на них, выискивая по бескрайним российским областям фарфор, бронзу, картины, гравюры, иконы, словом, все, что осталось у случайных людей от былого барского великолепия. И такое попадалось этим „варягам“, что специалисты из музеев руками разводили и приходили в неописуемый восторг. Да только ахать лишь и могли, потому что приобрести музею произведения искусства после того, как попадали они к Краснову и Неживлеву, никак было невозможно: не хватало средств. Да к ним, по сути дела, обращались только лишь для атрибутации предметов, а уходили они в дальнейшем в частные коллекции разбогатевших на торговых операциях деловых людей, как они себя сами величали (чтобы не употреблять какого другого, малопочитаемого слова), или за границу.

Естественно, Игин был приглашен на торжество и долго ломал голову над проблемой подарка. Понимал, что обыкновенной вещицей тут не обойдешься, а подлинник дарить было жалко, хотя и достался он ему за восемьдесят рублей. И было это не что иное, как прекрасная миниатюра известного русского художника второй половины восемнадцатого века Федотова. Досталась миниатюра за ничтожную сумму и такие деньги пожертвовать для подарка было совсем не жалко, только знал Игин истинную стоимость портрета, а подсунуть Неживлеву подделку было нельзя — распознает. Да и терять такого поставщика было нецелесообразно. Почесал Игин лысеющую голову, перебрал даже какие-то бумаги в ящике рабочего стола для успокоения, а потом решился и завернул миниатюру, изображающую молодого человека в темном светском костюме с полоской на борту, еще более темной нежели фрак, в обычную газету. Специалист из художественного музея, изучавший миниатюру частным образом, утверждал, что это масонский знак и что, если покопаться в каталогах и справочниках, можно установить личность изображенного, что увеличит истинную стоимость миниатюры вдвое, но обойдется Игину в триста рублей. Игин не согласился, уже тогда предполагая преподнести ее в дар Неживлеву, а уж тот пусть сам и платит эти деньги для установления иконографической личности неизвестного русского масона.