Чтение онлайн

— Да нет больше никаких ледников! — вдруг срывается на крик Паша, и его голос разносится над пустым больничным двором, перекрывая шум дождя. — Нет больше К2, Марин! Нет контрактов, нет спонсоров! Нет ни хрена!

Я застываю. Капли дождя бьют по лицу, смешиваясь с подступающими слезами. Я медленно поворачиваю к нему голову.

— О чем ты говоришь?

Паша тяжело, со свистом выдыхает, проводя рукой по мокрым волосам.

— В тот день, когда ты ушла... — он говорит быстро, словно боится, что я снова сбегу. — Он разнес палату в щепки. Он швырял эти костыли в стены так, что штукатурка сыпалась. А потом, неделю спустя, поговорил с отцом Кристины. И отказался от фальшивого медицинского заключения.

У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за холодные перила, чтобы не упасть.

— Он сделал это ради тебя, Марин, — продолжает Паша, и в его глазах стоят злые мужские слезы. — Он подал официальный рапорт об уходе из спасательного отряда по состоянию здоровья. Навсегда. Он отозвал свою заявку на экспедицию. Кристина визжала так, что стекла тряслись, орала, что он сломал себе жизнь ради «полоумной медсестры». А он просто вышвырнул ее за дверь.

— Зачем? — шепчу я одними губами, не в силах поверить в то, что слышу. — Зачем он это сделал? Горы — это его жизнь.

— Да потому что его жизнь — это ты! — Паша встряхивает меня за плечи. — Ты слепая, что ли?! Он три недели сходит с ума. Он не спит. Он отказывается пить обезболивающие. Он сидит в своей пустой квартире и тупо смотрит в стену. Я никогда, слышишь, никогда не видел его таким уничтоженным. Он наказал себя сам. Он лишил себя всего, потому что понял, что без тебя этот адреналин не имеет никакого смысла. Букачева... Марин. Я прошу тебя. Прости нас обоих. Спаси его еще раз.

Я больше ничего не слышу. Шум дождя сливается в единый, оглушительный гул в моей голове.

Он отказался. Он все бросил.

Тот самый самоуверенный бог с Олимпа добровольно обрезал себе крылья и рухнул на землю. Ради меня. Ради того, чтобы доказать, что его слова о семье были правдой.

Не помню, как вырываюсь из рук Паши. Не помню, как ловлю такси под проливным дождем.

Не помню, как называю адрес, который тысячу раз прокручивала в голове, но по которому ни разу не была.

Всю дорогу я просто сижу на заднем сиденье, вцепившись ледяными пальцами в колени, и молюсь только об одном: чтобы не было слишком поздно. Чтобы мы смогли вернуться в то время, когда все было хорошо.

Такси тормозит у элитного жилого комплекса.

Я выскакиваю из машины. Охрана на входе пытается меня остановить, я выкрикиваю его фамилию, номер квартиры, меня трясет от холода и адреналина.

Кто-то звонит по внутреннему телефону, турникет открывается, и я влетаю в стеклянный лифт, нажимая кнопку верхнего этажа.

Двери разъезжаются бесшумно.

И я вижу его.

Егор стоит на открытой террасе. Под тем самым колючим и ледяным ливнем.

Без куртки, в одной тонкой футболке, которая мгновенно промокла насквозь и облепила его похудевшее, осунувшееся тело.

Он опирается на один костыль, чуть сгорбившись, и смотрит вниз, на огни ночного города. Он выглядит не просто сломленным.

Он выглядит так, словно из него выкачали всю кровь, оставив лишь пустую оболочку.

— Егор! — мой крик срывается на хрип.

Он вздрагивает. И медленно, словно не веря своим ушам, оборачивается.

Его лицо белое, как мел. Под глазами — черные, жуткие провалы.

Он похудел так сильно, что скулы неприлично заострились.

Ливень хлещет по его лицу, смывая капли, но я вижу, как в его потухших глазах вдруг, словно от удара дефибриллятора, вспыхивает сумасшедший, неистовый свет.

— Марина? — его голос — это один сплошной надрывный хрип.

Егор делает неловкий шаг ко мне, костыль скользит по мокрой плитке террасы. Он теряет равновесие.

Я срываюсь с места. Я бегу к нему быстрее, чем когда-либо бегала к пациентам с остановкой сердца.

И успеваю подхватить его за секунду до падения. Костыль с металлическим лязгом летит на пол.

Его тяжелое, мокрое тело обрушивается на меня. Я обхватываю его руками, прижимаясь всем своим существом, утыкаясь лицом в его мокрую ледяную шею.

— Ты сумасшедший! — рыдаю я в голос, колотя его кулаками по спине, не контролируя свою истерику. — Что ты творишь?! У тебя же пневмония будет! Тебе нельзя стоять под дождем!

— Плевать, — он вцепляется в мою куртку с отчаянной силой. — Мне на все плевать. Марин... Господи, Марина.

Он зарывается лицом в мои мокрые волосы, тяжело, прерывисто дыша. Его колотит то ли от холода, то ли от перенапряжения.

— Я все отменил, — шепчет он, и его губы обжигают мой висок. — Я никуда не еду. Больше никогда. Слышишь? Ты была права. Я был слепым, эгоистичным придурком. Я думал, что горы делают меня кем-то важным. Но когда ты ушла... я понял, что без тебя я не могу жить.

— Зачем, Егор? — я поднимаю залитое слезами лицо, заглядывая в его воспаленные, полные боли и раскаяния глаза.

Дождь бьет по лицу, но я не чувствую холода.

— Ты же любил горы. Это была твоя жизнь.

— Моя жизнь сейчас держит меня в своих руках, — он перехватывает мое лицо ладонями.

Его большие пальцы стирают мои слезы, смешиваясь с дождем.

— Я смотрел на эти горы на фотографиях, и мне было тошно. Я больше не хочу ничего покорять. Я хочу только одного — чтобы ты простила меня. Чтобы ты позволила мне быть рядом. Если ты не простишь, я просто не выживу, Марина. Я клянусь тебе.

Я смотрю в его измученное лицо и понимаю, что в его словах нет ни капли фальши. Он сдался. Самый сильный, самый упрямый мужчина на свете капитулировал перед той любовью, которую мы оба так долго отрицали.

Вся моя обида, весь мой страх вымываются этим дождем.

Остается только пронзительная, чистая, обжигающая нежность к этому человеку, который ради меня сломал свою собственную вселенную, чтобы построить новую — для нас двоих.

— Я тебя прощаю, — мой шепот теряется в шуме ливня, но он его слышит. — Я люблю тебя, Егор. Я так сильно тебя люблю, что мне самой страшно.

Он издает звук, похожий на стон раненого зверя, который наконец-то нашел дорогу домой.

Его губы накрывают мои.

Это поцелуй с привкусом дождя и соленых слез.

Егор целует меня так отчаянно, так глубоко, что земля уходит из-под ног.

— Пойдем в дом, герой, — шепчу я ему в губы, задыхаясь от счастья и с трудом отрываясь от него. — А то мне снова придется тебя реанимировать.

— Только если искусственное дыхание изо рта в рот, Букачева, — его губы впервые за эти недели растягиваются в слабой, но такой знакомой, хулиганской улыбке. — Теперь это твоя пожизненная обязанность.