Чтение онлайн

Кризис миновал.

Желто-багровые гематомы на его лице постепенно цветут зеленью, швы на виске затягиваются, а переломанные ребра заставляют его глухо рычать при каждом неловком движении.

Он слаб, он прикован к постели сложной системой вытяжения для сломанной руки, но в нем с каждым днем просыпается та самая мужская энергия, которая сводила меня с ума.

Только теперь эта энергия направлена не против меня.

Егор становится невыносимым пациентом для всех, кроме меня.

Когда дежурит другая смена, он рычит на медсестер, отказывается пить таблетки и требует позвать «Букачеву».

Я вхожу в его палату с подносом медикаментов, и мое сердце каждый раз сбивается с ритма.

— Наконец-то, — выдыхает он, и его лицо мгновенно светлеет.

Голубые глаза теплеют, в них появляется то самое выражение, от которого у меня подкашиваются ноги.

— Я думал, эти садистки с третьего поста меня замучают.

— Не прибедняйтесь, Егор Дмитриевич, — я стараюсь говорить строгим профессиональным тоном, но мои губы сами собой растягиваются в улыбке. — Девочки жалуются, что вы их не слушаетесь.

— Только потому, что они не ты, — парирует он, внимательно следя за каждым моим движением.

Наши отношения превращаются в странный, завораживающий танец.

Мы не говорим о том, что произошло в реанимации. Но каждое наше прикосновение искрит.

Я помогаю ему мыть голову прямо в постели, установив специальный надувной тазик.

Мои пальцы вспенивают шампунь в его густых, жестких волосах, массируют кожу головы.

Он прикрывает глаза и издает низкий, горловой стон удовольствия, от которого у меня по спине бежит горячая дрожь.

А когда я наклоняюсь, чтобы смыть пену теплой водой из кувшина, он вдруг поднимает здоровую руку и осторожно, почти невесомо, касается моего бедра.

Просто кладет ладонь поверх плотной ткани хирургического костюма.

Это не пошлый жест. Это жест собственника. Жест человека, который якорем цепляется за свою гавань.

Я замираю, боясь спугнуть этот момент, и краем глаза вижу, как он смотрит на мои полные бедра, на талию, на лицо — и в его глазах нет ни капли прежней насмешки.

Только обжигающий, голодный мужской интерес.

Впервые в жизни под взглядом красивого мужчины я чувствую себя не неуклюжей пышкой, а прекрасной и желанной женщиной.

В отделении, конечно же, все замечают. Больничное сарафанное радио работает быстрее интернета.

В ординаторской девочки добродушно шушукаются.

— Марин, ну ты даешь! — толкает меня в бок операционная сестра Света, наливая кофе. — Спасатель твой только что не воет, когда у тебя выходной. Смотрит на тебя так, словно ты из золота отлита.

А суровая старшая медсестра Анна Марковна, которая обычно гоняет нас в хвост и в гриву, вчера вечером подошла, поправила мне воротничок и негромко сказала:

— Ты, Букачева, девочка умная. И душа у тебя золотая. Держись за него. Мужик правильный оказался, хоть и дурной был поначалу. Смерть-то, она быстро шелуху сбивает. Светиться ты начала, Мариночка. Тебе идет.

Я действительно свечусь. У меня за спиной словно вырастают крылья. Я летаю по коридорам, забыв про усталость, про стертые ноги, про две смены подряд.

Но жизнь не бывает идеальной сказкой. И реальность врывается в нашу уютную палату в четверг, ровно в час дня, громким цоканьем шпилек.

В палату влетает Кристина.

Она выглядит так, словно сошла с обложки модного журнала: новое белоснежное пальто, красивая укладка, солнцезащитные очки в пол-лица, которые она раздраженно сдвигает на макушку.

Воздух в палате мгновенно отравляется тяжелым удушливым ароматом ее парфюма.

В этот момент я как раз меняю Егору повязку на груди.

Мы сидим близко друг к другу. Мы смеемся.

Я держу в руках пинцет с марлевым тампоном, а он легонько сжимает мое запястье, рассказывая какую-то дурацкую историю со сборов.

При виде Кристины Егор мгновенно каменеет. Улыбка стирается с его лица, глаза стекленеют, возвращаясь к своему ледяному, непроницаемому состоянию.

Я инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.

— Фу, ну и вонь тут, — Кристина брезгливо морщит свой носик, брезгливо оглядывая палату. — Хлорка и какие-то тряпки. Егор, я не поняла юмора! Почему охрана внизу отказалась меня пускать? Какой еще аннулированный пропуск?! Мне пришлось звонить папе, чтобы он поднял на уши главврача!

Она проходит к кровати, не обращая на меня никакого внимания, словно я предмет мебели.

— Я решил, что тебе вредно дышать хлоркой, Крис, — голос Егора звучит абсолютно ровно. — Ты же у нас создание хрупкое. От вида крови падаешь в обморок. Зачем тебе этот стресс?

— Не паясничай! — Кристина скрещивает руки на груди. — Ты хоть понимаешь, через что я прошла? Я три ночи не спала! У меня нервный срыв! Я отменила фотосессию для журнала, потому что у меня круги под глазами из-за твоей идиотской выходки в горах! А ты лежишь тут и даже не звонишь!

Я стою в углу палаты, сжимая в руках лоток с перевязочным материалом, и не верю своим ушам. Человек чуть не умер. У него переломаны ребра, раздроблена рука, он чудом избежал остановки сердца, а она жалуется на круги под глазами?

— Бедняжка, — сухо бросает Егор. — Сочувствую твоей потере.

Кристина не улавливает сарказма.

— Вот именно! — она подходит ближе к тумбочке. — В общем, так. Я улетаю в Дубай на две недели. Мне нужно восстановиться, иначе я просто сойду с ума в этом депрессивном климате. Папа оплатил отель, но мне нужны деньги на шопинг, чтобы снять стресс. Твоя платиновая карта у меня, я переведу себе сколько надо? Тебе они все равно пока не нужны.

Она смотрит на него так оценивающе, так цинично, что меня начинает физически тошнить.

— Ты вообще себя в зеркало видел? — продолжает она, кривя губы. — Изрезанный, зашитый. Врач сказал отцу, что ты можешь хромать полгода. Полгода, Егор! Я думала устроить свадьбу летом. Мне что, жениха на инвалидной коляске к алтарю везти?! Это же позор! Мои подруги меня засмеют!

— Свадьбы не будет, Кристина.

Слова падают в тишину палаты тяжело, как свинцовые пули.

Кристина замирает. Она моргает своими приклеенными ресницами, не в силах осмыслить услышанное.