Чтение онлайн

В рамках данной интерпретации рациональности вызывает сомнение тезис о свободном авторе, самостоятельно управляющем собственным поведением. Автономность автора (выделение себя из мира) предполагает позицию идеального (абсолютного) наблюдателя, не зависимого от контекста своей деятельности. При этом источником рационализации признается когнитивная сфера субъекта. Такой наблюдатель «поставил себя вне социального мира с его многообразными отношениями и системой интересов» 81 . Вместе с тем, как справедливо отмечает Н.М. Смирнова, такая модель игнорирует включенность субъекта «в структуры жизненного мира», его несвободу «от предпосылок, обусловленных его социально-групповым положением» 82 . Столь же справедливо, на наш взгляд, замечание Р. Рорти: «Что мы не можем и в самом деле сделать, так это подняться над всеми человеческими сообществами, реальными и потенциальными. У нас нет такого небесного крюка, который смог бы поднять нас от простого согласия по поводу чего-либо до чего-то подобного соответствию с реальностью, как она есть сама по себе» 83 . Тем самым, подобного рода абсолютный наблюдатель представляет собой идеальную модель, которой нет места в реальной практике. Существование независимого наблюдателя подвергается сомнению многими исследователями 84 . Позиция абсолютного наблюдателя, таким образом, есть точка наблюдения, вынесенная за пределы социальной и биологической реальностей. Учитывая укорененность субъекта в жизненных и социально-групповых структурах, существование такой точки наблюдения следует признать невозможным (по мнению И.В. Черниковой, данная невозможность обусловлена фактом единства мира, неотъемлемой частью которого является человек 85 ). Поэтому любое наблюдение за социальным объектом есть включенное наблюдение. Данный тезис получил обсуждение в социологии еще 40 лет назад в связи с применением принципа дополнительности в познании социальных объектов. Согласно выводам, сделанным Я.С. Алексеевым и Ф.М. Бородкиным, «объектом исследования оказывается уже не сама по себе реальность, существующая независимо от наблюдателя, а система, состоящая из объекта (в классическом смысле) и условий наблюдения, под которыми мы понимаем совокупность процедур измерения, включая методы и средства измерения, а также собственно наблюдателя (исследователя), связанного с наблюдаемой системой» 86 .

Мы привели наиболее распространенные интерпретации рациональности, использующиеся в социологии. Наряду с этим существуют попытки объединения нескольких характеристик рациональности в рамках одного общего определения. Так, Д.Е. Карташев, изучая рациональность как социальный феномен, определяет ее как особую установку сознательной деятельности, для которой характерны такие свойства, как логичность, целесообразность, упорядоченность и системность 87 . S. Lindenberg рассматривает рациональность как характеристику человеческого поведения (а также метод его оценки), включающую шесть элементов: находчивость (активность в отношении поиска и достижения желаемых состояний), ограниченность (осуществление выбора в контексте ограниченных возможностей целедостижения), ожидание (экспектации относительно происходящих событий), оценка (рассмотрение различных состояний действительности с ценностной точки зрения), мотивированность (стремление к достижению состояний, имеющих более высокую оценку по сравнению с теми, в которых человек находится; целеполагание), осмысленность (ориентация в возникающих ситуациях на основе имеющегося знания, поиск нового знания в новых, непредвиденных ситуациях) 88 . А.И. Пригожин, обсуждая рациональность как особенность формальных организаций, понимает под ней осознанность, целесообразность, логическую упорядоченность 89 . Вместе с тем, основания таких попыток синтеза остаются проблематичными: выбор характеристик является в известном смысле произвольным и не исчерпывает всех возможных интерпретаций рациональности.

В феноменологической трактовке различены рациональность как методологический принцип («постулат рациональности»), применяемый на теоретическом уровне научного наблюдения за социальной жизнью, и рационализация как процесс прогрессивной типизации, структурирующий социальный мир индивидов 90 . На уровне научного наблюдения принцип рациональности выражен в трех интерпретациях рациональности: как законосообразности в гносеологическом аспекте (соответствие действий актора принципам формальной логики), как знания, воспринимаемого актором ясно и различимо и выступающего предварительным условием рационального выбора, и как эффективности, характеризующей выбор актора, отбирающего из доступных ему средств одно, наиболее подходящее для реализации преследуемой цели. В данных интерпретациях рациональность представляет собой идеально-типические конструкции, необходимые для наблюдения за социальной жизнью. На уровне повседневной жизни рационализация есть трансформация неконтролируемого и непостижимого мира в структуру, которую индивид может понять, контролировать и предсказать. Такая рационализация, как отмечает А. Шютц, близка по своему значению к веберовскому «расколдовыванию мира» 91 . Нетрудно заметить, что рациональность в приведенной интерпретации имеет различные трактовки, не сводимые друг к другу. Таким образом, проблема универсальной дефиниции рациональности в феноменологической версии, как и в других, обсужденных выше, остается нерешенной.

Наконец, существует точка зрения, согласно которой понятие рациональности является псевдопредметным: оно характеризует не свойства предмета, а ценностное отношение к нему 92 . Рациональность предстает как конструкт, выражающий оценку субъектом объекта. Здесь, как отмечают И.Т. Касавин и З.А. Сокулер, оппозиция «рациональное-иррациональное» соответствует оппозиции «свое-чужое» 93 . Рациональное выступает как «свое», выражает положительную оценку, фиксирует факт соответствия того или иного объекта актуальной системе ценностей; иррациональное - как «чужое», выражающее, соответственно, отрицательную оценку объекта.

Указанные интерпретации приведены во многих современных социологических текстах, отечественных и зарубежных словарях по социологии и при этом не исчерпывают всех возможных проблематизаций рациональности. Данные интерпретации и их различные комбинации выступают содержаниями актуальных концепций рациональности, обсуждаются в рамках тематических дискуссий на страницах отечественных и зарубежных научных журналов. Проблеме рациональности посвящен тематический выпуск «Рациональность и власть» журнала «Вопросы социологии» №6 за 1996 г., в котором приняли участие А.Г. Здравомыслов, Ю.Н. Давыдов, Н.И. Лапин, В.С. Дудченко, В.П. Култыгин, А.А. Возьмитель, Т.И. Заславская, Н.И. Покровский и другие авторы. Постоянно действующей площадкой, обсуждающей проблемы рациональности, выступает журнал «Rationality and Society», выходящий в издательстве «Sage Publications» (Великобритания). Среди авторов данного журнала - A. Grandori, М. Boumans, J. Elster, G. Mehlkop, P. Graeff, I. Back, A. Flache, J. Weesie, C. Snijders, V. Buskens, C. Kroneberg, M. Yaish, V. Stock'e, P. Stone, H. Gintis и др.

Подводя итог, заметим, что рациональность в различных ее интерпретациях обсуждается как характеристика самых разных содержаний реальности - теоретической и практической деятельности, сознания, опыта, социального действия, процесса познания и пр. При этом авторы не приводят достаточных аргументов, доказывающих, почему именно данное содержание должно быть выбрано в качестве существенного признака рациональности.

Различные интерпретации рациональности способны создавать конфликтные отношения, что размывает качественную определенность рациональности. Так, приведенные выше трактовки рациональности существенным образом отличаются друг от друга, что существенно затрудняет их операциональное использование. Логическая связь цели и средств деятельности не обусловливает с необходимостью высокую степень эффективности последней. Напротив, эффективность упомянутой связи не всегда является предметом осознания и, значит, может существовать как неоформленное и случайное содержание. Как справедливо отмечает Н.И. Мартишина, «человек может совершить действие, оптимальное в определенной ситуации, и без участия разума, рефлекторно» 94 . Следование стандартам деятельности как воплощению рациональности не обязательно представляет собой эффективный способ достижения цели. Напротив, выход за пределы стандартов рациональности (иррациональное действие) может быть более эффективным, чем следование таковым (нормативность социальной организации может вступать в конфликт с требованием эффективности, особенно если нормативные практики целедостижения не обеспечены в данном обществе доступными институциональными условиями их реализации). Законосообразность того или иного социального явления, действия и другого не есть с необходимостью предмет осознания и может не иметь артикулированности в рефлексивном поле действующего субъекта. Упорядоченность и непротиворечивость как характеристики социальной организации не гарантируют реализацию принципа законосообразности ее деятельности: такая упорядоченность способна вступать в противоречие с объективно изменившимися средовыми условиями организации, требующими изменения установленного порядка. Следовательно, иррациональное может оказаться рациональным и наоборот. На подобные противоречия в трактовках рациональности справедливо указывают И.Т. Касавин и З.В. Сокулер 95 . В связи с этим выводом, маркирующим современное состояние проблемы рациональности, может служить тезис И.Т. Касавина о том, что «единственное, пожалуй, общепризнанное заключение по поводу проблемы рациональности состоит в признании ее дискуссионности» 96 .

Анализ существующих определений рациональности показывает, что во мнениях исследователей проявлены три способа проблематизации рациональности (под «способами проблематизации рациональности» мы имеем в виду модели дефиниции, различающиеся способами группировки признаков рациональности). Первый состоит в выделении одного частного содержания реальности (законосообразности, целесообразности, нормативности, эффективности и др.), которое утверждается как существенный признак последней. Второй предполагает произвольное объединение нескольких содержательных аспектов реальности (знаний, опыта, деятельности и т.д.) в общий критерий рациональности, выступающий продуктом синтеза данных аспектов. Третий способ выражен в утверждении одновременного существования нескольких не сводимых друг к другу интерпретаций рациональности, в основе которых лежат разные содержательные аспекты реальности (как это сделано в феноменологической версии А. Шютца).

В рамках приведенных моделей дефиниции не решен вопрос об обоснованности сведения рациональности к тем или иным из упомянутых признаков или их комплексам: выбор признаков является в известном смысле произвольным и не исчерпывает всех возможных интерпретаций рациональности. Исследователи, как правило, не обсуждают вопрос о том, почему под рациональностью следует понимать те или иные содержания реальности или их синтез. В лучшем случае имеют место апелляции к здравому смыслу или к научной традиции, связанной с именами классиков социологии. Наряду с этим общей для всех моделей является попытка изыскать критерий рациональности в частных содержаниях реальности. При этом перечисленные подходы к определению рациональности убедительно показывают, что рассмотрение в качестве признаков рациональности частных содержаний реальности не приводит к теоретическому синтезу, а, напротив, сегментирует обсуждаемое содержательное поле, углубляя конфликтность различных версий рациональности. В этой связи закономерно, что содержание понятия «рациональность» выглядит крайне размытым и неопределенным. Таким образом, в рамках существующих моделей дефиниции рациональности не решены две проблемы: проблема обоснованности приписывания рациональности того или иного признака и проблема содержания критериев рациональности, в качестве которых выступают частные содержания опыта, деятельности, сознания, социальной жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.