Чтение онлайн

– А вы все там же, в конторе?
– спросил Количек, при слове "контора" мотнув головой куда-то вбок и вверх.

– В конторе, да уже не в той, - ответил Синюхин, улыбаясь тонкой, многозначительной улыбкой.
– Дело, видишь ли, в том, дружище, что в любой системе всегда была, есть и будет своя, соответствующая сути и качеству системы контора. Был у нас СССР - была та контора, где и мы с тобой славно трудились. И выполняла та контора, с нашей с тобой помощью, главную для той системы, какой был СССР, функцию - обеспечивала ее политическую безопасность, так как для такой системы, какой был СССР, политическая безопасность была главной составляющей ее стабильного существования, Синюхин налил еще по полстакана.
– Но времена меняются, друг мой, меняются системы, меняются общественно-политические формации. Меняются и конторы.

– Так вы в ФСБ?
– неуверенно спросил Количек.

– Раньше ты лучше соображал, - неодобрительно покачав головой, протянул Игорь Игоревич.
– Я ж тебе объясняю: новая система - новые жизненные функции...

– Не пойму чего-то, вы уж простите, пьяный я, наверное.

– А ты сейчас все-таки у меня сам догадаешься, о чем я тебе толкую. Давай пойдем рассуждать с другого конца. Ты хочешь узнать, как теперь называется моя контора, так?

– Так.

– А что всегда вызывала контора у простых смертных?

– Cтрах, по-моему...

– Правильно, друг мой, правильно, страх, а теперь подумай, чего боится нынешний, новый россиянин-гражданин - ФСБ?

– Нет.

– Правильно, не боится ФСБ, а чего боится?

– Налоговой...

– Ну вот! Догадался наконец, - Синюхин схватил Количека за шею и принялся с покровительственным дружелюбием гнуть ее вправо-влево.

– Так вы в налоговой... Здорово, как же я сразу-то не догадался? Так вы, поди, и генерал?

– Ну, наверное, генерал, - улыбнулся своей тонкой улыбкой Игорь Игоревич...

Наутро, когда проводник мягкого спального вагона, уважительно тихо постучав в дверь купе, прервал похмельный Количеков сон, генерал был уже в галстуке и заканчивал водить по лицу дорогой японской электробритвой.

– Долго спишь, агент, так и радио свое проспишь, - пошутил он.

– Не просплю, будьте покойны, - ответил Количек, высвобождая ноги из-под белоснежных железнодорожных простыней.

– Не забудь детали, связь со мной держи через Олега.

– Так Олег что, разве не...

– Они теперь подотдел нашей конторы.

– Ах, как же я сразу не...

– А Моржа твоего мы для начала пугнем, уже на следующей неделе пугнем, так что готовься в ферзи, пешечка моя...

В канун Старого Нового года приснился Количеку сон. Будто снимают о нем документальное кино, для потомков. Чтобы увековечить значительное событие в жизни общества. Внутри Исаакиевского собора стоит большой стол президиума, накрытый красным. На столе боржом, пепси-кола - все как на совещаниях партактива. За столом сидит он, Количек, и отвечает на вопросы корреспондентов разных заграничных газет. В лицо ему светят яркие горячие лампы - идет киносъемка.

Поодаль, в глубине собора, стоят накрытые, как в ресторане, столики на двоих, на четверых, - а за столиками все знакомые Количека, все кореша его по университету, по киностудии, по радио. Да и не только кореша.

И задают Количеку корреспонденты разные вопросы на всех языках мира: на французском - а он, Количек, "силь ву пле, битте шен", отвечает свободно; на немецком спрашивают - а он - "битте шен, силь ву пле"... Изумляются все тут учености его. Хлопают. И спрашивают его: "А правда, что у вас самая иностранная машина в нашем городе?" А он отвечает: "Правда, у меня американо-японская машина с финляндской предпродажной подготовкой. Два двигателя, восемь карбюраторов. Зимой в России не использовалась. Ходила только на финском масле" - "Уу-у-ух!
– прокатилось по залу.
– Завидуем!" Спрашивают еще, причем по-иностранному: "А правда, что у вас дача самая большая в области, и даже больше, чем у... ?" - "Правда, - отвечает Количек скромно.
– Но это не было самоцелью, это так само получилось, по заслугам, так сказать" - "Уу-ух, завидуем!" - вновь прокатилось по залу.

А потом очень-очень миленькая такая иностраночка-корреспондентка, которая уже так многообещающе дарила ему взгляды и улыбки, что у него случилась эрекция, спрашивает: "А правда, что вы настоящий владелец, президент и директор радио "Моржо"?" И уж было открыл Количек рот для утвердительного ответа, как почувствовал спиною, что стоит кто-то сзади. Он глядь назад - а там подполковник Синюхин стоит. А изо лба у него рожки козлиные растут. И вместо кистей рук из рукавов пиджака копытца сдвоенные торчат. И смотрит на него Игорь Игоревич со своей тонкой улыбочкой и говорит: "Ну что, поросенок, айда говно грузить?.."

И - уу-ух!
– куда-то полетел он, Количек, спиной вниз, и обидно почему-то стало очень-очень, что публика в зале совершенно не заметила его, Количека, исчезновения. И он, как будто из глубины, видел, как танцуют все, смеются и как та иностраночка-корреспондентка уже не ему, а какому-то дядьке в пиджаке строит глазки и улыбается...

Выйдя замуж за Моржа Павлинского, Галя Шнеерсон ни одного дня не пожелала оставаться в России и, получив в консульстве бессрочную визу как жена гражданина Франции, первым же самолетом отбыла в Париж. Морж поохал, поахал, сетуя на то, что не для того женился, чтобы девять месяцев в году заниматься онанизмом в своей московской квартире, однако, уткнувшись в железобетонное упрямство Гали, пробормотал что-то вроде "же ле компранд" и дал ей ключи от petit studio, которую снял накануне в десятом округе за пять тысяч франков в месяц. Проучившись до этого два года на филфаке, Галя понимала немного по-французски, и даже достаточно для того, чтобы купить пару бутылок спиртного или приобрести абонемент в салон африканского массажа. Однако лексика ее была еще недостаточно развита, чтобы объясняться с водопроводчиками, нижними соседями и полицейскими инспекторами.

Таким образом, сидя у себя в офисе в Останкино, в полдень по московскому времени Морж каждый раз с тревогой ожидал, что как раз в это время на Рю-дез-Орфан живущие под Галей Дюпоны просыпаются от капающей с потолка воды, так как накануне Галя заснула бухая в ванной. Зимой девяносто второго Моржу раз пять пришлось звонить из Москвы в ЖЭК десятого округа, то вызывая водопроводчика, то маляров для косметического ремонта. Два раза пришлось объясняться с полицейским коммиссаром. Однако кончилось все неожиданно быстро. Осенью Галя подцепила в "Брассери Гиго" какого-то из Техаса, страшно богатого, приехавшего в Париж потрахаться с настоящей француженкой. Этот американец был настолько потрясен любовным искусством нашей парижанки, что не принял никаких возражений, замужем она или не замужем, и увез ее за океан. Через неделю Морж получил из Лас-Вегаса сообщение, что Галя заочно взяла развод.

– Куда ты меня пригласишь?
– спросил Синюхин, когда Количек кряхтя влез на заднее сиденье его светло-серой "Волги".

– Давайте, может пивка...
– неуверенно ответил Количек.

Машина тронулась

– Показывай тогда дорогу, я ведь теперь в Ленинграде вроде как гость, улыбаясь, пророкотал Синюхин.

– Пока прямо. А машина что, все та же?
– робко спросил Количек.

– Что значит - "та же"?
– не понял генерал.

– Ну, на которой вы еще когда университет курировали...

– А-а, вспомнил!
– рассмеялся Синюхин.
– Не-ет, у нас в конторе машины по столько не живут...
– он вздохнул тяжело.
– У нас и агенты по столько, как ты, не живут...
– и, выдержав паузу, вдруг расхохотался: - Ладно, не писай в галошу, студент, быть тебе президентом твоего радио "Моржо", вот увидишь, и очень-очень скоро, - Синюхин откашлялся и, сделав тоненький девчачий голосок, пропел: "Радио-оо "Моо-ор-жооо"...

Приехав в новомодную ирландскую пивную, Синюхин с Количеком взяли столик в отдельном кабинете. Официант принес по кружке черного, как битумный лак, "Гиннесса" и почтительно удалился. Синюхин засунул руку в портфель, который не пожелал оставить в гардеробе, и чем-то щелкнул внутри.