Чтение онлайн

...
– По-моему, мы пытаемся спрятать горящую головню под разбитый горшок.

– Это что же, опять под кустиком ночевать?
– заныл из угла Савва.
– Я вам не зайчик.

Ястреб впился пальцами в отросшие волосы, потянулся с хрустом. На усмешливом лице его отразилось какое-то подобие смущения.

– Доселе человек, возвращенный обрядом, до смерти не открывал уже лицо, перевела Сольвега. Аптекарь, оказавшийся в центре самума, мечтал провалиться сквозь землю. Угораздило его столкнуться с женщиной, нарисованной Юрием, и узнать ее. Бедняга ерзал на стуле с резной дубовой спинкой и все ждал, когда его к этому стулу станут приматывать с неальтруистическими поползновеньями. Аптека неоткрытая, он же всего за Тильдой зашел... Милосердие наказуемо. Он попытался заглянуть всем в глаза, ища там своей участи, опрокинул вино на ковровую скатерть... снова испытал желание провалиться от стыда.

– А Тумаш где?
– спросил Ястреб.

– Тумаш с Микиткой играет. Он сказал, как мы решим.

На стол вспрыгнул драный котяра, заставив аптекаря шарахнуться, брезгливо понюхал винное пятно.

– Разбойник! Как ты - мне беда.

– Не понимаю я вас, мужчины, - Сольвега выпятила алые губы.
– Не проникнут ее. Кромцам так пылью очи застило: решат, что сами больны, чем поверят в сказку. Сколько она лет тут жила? Десять? А кто разглядел? Вот этот только, она кивнула на бледного Сашку. Тот молчал, лишь судорожно растирал на предплечье похожее на крапивный ожог пятно.
– Юрий, ты ее узнал?

Он пожал широкими, как у деда, плечами:

– В лицо знал, - отозвался медленно, - а кто - нет.

– В лицо ее пол Кромы знает. Ладно, первый Мартин увидел.

– Не обижайтесь, - засопел аптекарь. Нос его всегда отвечал на житейские бури самым неподходящим образом.

– На обиженных воду возят.

– На сердитых, - зубами выдирая из ладони занозу, поправил Андрей. Он сегодня колол дрова для мыльни - вот вам удовольствие.

– Держать взаперти и лицо закрыть.

– Головня под горшком.

– Кумушки изойдутся. Какая в печной трубе застрянет от любопытства.

Ястреб ухмыльнулся. А Сольвега - та вовсе рассмеялась в голос.

– Мужчины! Разума - как в телках! Ты где жену брал?
– напустилась она на Ястреба.
– В Исанге?

– Или Согдае.

– И с собой оттуда привез. Так и надо из нее шемаханку сделать. Волосы, лицо...
– Сольвега закусила краешек рта.

Савва радостно всплеснул ручищами:

– И поярче. Чтобы все видели.

– Радость моя, - ведьма прижала к животу его голову.
– Вот и пойдешь с Лэти на торг, у него ума поболе вашего. Дай им денег, - обратилась она к Ястребу.
– Сразу можно не платить, только задаток, зато полновесным золотом. Шелков цветных, алтабасу, тасьмы всякой. Надо ж приодеть молодую жену. А то в Кроме они все, как мыши, серые. Дальше...

– У меня снадобья есть, - вставил шельгу аптекарь.
– Я когда-то духи готовил и притирания. Пока магистрат указ не издал, за них теперь женщин секут и с мужей и отцов "вину" взымают. Но если не делаю, это не значит, что все забыл.

– Тогда забирай Тильду, как договорились. Пришли с ней, - Сольвега медленно загибала пальцы, - сок тайского ореха, дубовые "яблочки", сурьму... Запомнишь?

Мартин хмыкнул и украдкой вытер свой длинный нос.

Жизнь начиналась веселая. Продавая старушкам светоянник продырявленный и жестер от костоломки и желудочных хворей, вылавливая из пузатой бутыли пиявок для почтенных отцов семейства супротив полнокровия и иных каких томлений, всегда знал сутулый некрасивый Мартин, что время его еще не настало. Заплутало где-то время среди паутины и вереска, среди пыли в пустых зазорах городских башен. Свистит время крыльями ласточек, смеется кукушкой за тинистым Закромным прудом. Толок в ступке зелья, кивал болтливым соседкам, купал недовольную Маруську в настоях полыни - и ждал, ждал... Не минуло, не обошло, как боялся. Не упустить бы теперь, ухватить павлиний хвост, чтобы не убежало водой сквозь пальцы. Не утекло зыбкой радугой, помнящейся только по снам.

...
– Мы уже встречались...
– под обезумевшими пальцами неуклонно превращалась в мятый пирожок шляпа, угловатая пряжка грызла ладони. Сутулая фигура, длинный нос, лоскутное платье, более приличное жонглеру, чем аптекарю - и мятущийся удивительный голос: хорал подвешенных над морем колоколов. Губы женщины дрогнули улыбкой.

– Нет. Я никогда в этом доме не жила.

– Да нет же!
– он в сердцах отбросил шляпу. Глупости какие. Должна петь, зовя к подвигам, серебряная труба. Выходить из стен... нет, прямо из солнца герои. И он - говорит совсем не то.
– Юрий - он знаменщик.

Ну услышь же меня! Прикажи упасть на колени. Коснись клинком плеча. И я пойду, куда ты захочешь. На бой, на дыбу, даже в печальный тлен Терема Хрустального.

– Так вам нужен Юрий?

Похоже, она счастлива была, что недоумение разрешилось так скоро.

– Да, Юрий мне нужен, - с сопением признался он, вспомнив сон. Чуть портилась погода - и нос... "Врачу, исцелися сам..." Отвернувшись, он незаметно вытерся рукавом.

– Юрий рубит дрова. Я позову.

"На дворе трава, на траве..."

– Я насчет девочки, - буркнул аптекарь, чтобы спрятать смущение. Господин Крадок вернулся с челядинами. А она хворая. Прибиралась бы и готовила мне с Маруськой, а я бы ее лечил.

– Маруська?

– К двери привязал. У нее лапы грязные. А дверь отперта была, вы не удивляйтесь.

Солнце... странный запах... гнилой... ушло.

– Маруська левретка.

Женщина глядела так, словно ждала от аптекаря еще каких-то слов. И он готов был их произнести.

– А ты... вы... кто?

Ну вот, спросил и спросил. И пол не провалился. А-а. И Мартин швырнул под ноги совершенно испорченную шляпу.

Торговые ряды Кромы считались когда-то лучшими по Берегу - сделанные из белого кирпича с резьбой из цветов и трав, с высокими двускатными крышами, с коньками из лошадок и петушков, гривы и гребешки вились, как морские волны. Но пользоваться рядами осмеливались сейчас лишь немногие заезжие гости, а местные толпились больше на тесной площади между заброшенными рядами и каменными же магистратскими амбарами, обведенными деревянной галереей, и обрывистым берегом Радужны. Возы задирали оглобли, словно сдаваясь. Торг казался игрушечным и унылым.

Минуя каменный прилавок, Савва загляделся на прорезной жестяной фонарик, свешивающийся на цепи. Савва даже забрался к нему повыше, чтобы разглядеть усатых тайских змеев. Когда фонарь зажигали, змеи, должно быть, рдели и переливались жаром. Но сейчас жесть погнулась, прорези затянуло паутиной. Ветер гонял по камню прилавка пожелтевшие листья, с прясел сыпался помет. Заприметив неуемное Саввино любопытство, к нему было двинулся укормленный торжковый страж, но углядел Лэти с Андреем (куда ж без Андрея?) и раздумал. Солнце пряталось за бесцветным облаком, и краски казались съеденными: на вялой соломе аловатые бэры и слабо тронутый зеленью белый налив; тусклое золото линей в дежках с водой, глазурь поливаных кувшинов, блеклые кочанные головы, бледные лисички в лукошках, связки раннего лука; истомленные, со связанными ногами, щедро припудренные пылью курицы, гусята и утята, сонно орущие в решетах... приливы и отливы толпы.

Резкий, как скрип песка по стеклу, молодой голос заставил их обернуться. Парень-фряг старался всучить шемаханцу зеркальце. Толстый шемаханец вертелся в стеганом своем полукафтанье в красные и синие ромбы, то и дело отирал лысину и толстую шею, и просто вонял опаской и желанием. А парень с каменного порожка сверкал из-под раздвоенной губы заячьими же слегка выпирающими зубами.

– Каких-то десять гиру за паршивое старое зеркало, в котором вас не видно!!

Рядом с этими двоими останавливались. Интересно было узнать, чем кончится. Пограничники остановились тоже.