Чтение онлайн

– Ну, Сёрен, - улыбнулась Сольвега, - все вроде. Неси юбки и сорочку.

Нежный шелк прильнул к коже клейкостью весенних почек. Солнце высветило изгибы. Крахмальные юбки коробом, шурша, легли вокруг ног. Сёрен, став на колени, натянула на государыню чулки и надела замшевые мягкие туфельки с язычками. Брякнули в каблуках бубенчики.

– Савва, гряди!

И Савва вошел.

На распяленных руках он нес платье. Какое это было платье! Сёрен сдавленно ойкнула и схватилась за щеки, и даже привычная Сольвега всплеснула руками.

Насмешничая над потугами знаменщика управлять мечом, девчонки и ждать не могли, что в тот вечер, когда Лэти привел домой побитого им же Андрея, Савва вернется не один. За ним, выступающим важно и до смерти напомнившим Сёрен отощалого Бокринова индюка, воробьем скакал, сражаясь с вертлявой тачкой, тощий приказчик обруганного шемаханца, а на тачке гордо ехал преизрядный чемоданец тисненой кожи, распираемый по бокам. Конечно, что это приказчик, все узнали позднее. А тогда, свалив чемоданец у порога и получив с Ястреба грош, счастливый парень убежал, а Савва велел заносить покупку в комнаты. Чем он уломал обиженного, Савва не сознался, попросил только отнести задаток, раз ему поверили в долг. Сам же стал извлекать и разматывать заказанное Сольвегой и сверх того: штуки тонких шемаханских шелков, браговские оловиры, рытый бархат из Полебы, алтабасы и паволоки, швейные принадлежности, пряжки, булавицы, запоны... Если б не сердитая Сольвега, Сёрен из комнаты бы не уходила.

Когда речь зашла о портном, Савва руками замахал почище мельницы, сказал, что не даст добро портить, и призвал Юрия Крадока на совет. А еще (ох, как хотелось его щелкнуть по носу) приказал принести деревянного болвана, чтобы живых болванов не имать. И никуда не делись - принесли.

Выпытав у Юрия тонкости и отличия шемаханской и кромской моды - на пробы они перевели чуть не целую шкуру бычка и углем замалевали стену - Савва заперся. А еду ему оставляли под дверью.

Похоже, не зря запирался.

Платье было двойным: внизу дразняще мерцает сквозь разрезы молочный, окаймленный золотой тасьмой шелк. Узкие рукава мыском приподняты у кистей, открывая тяжелые запястья1 с ограненными "розой" яхонтами - такими, что и в серьгах и ожерелье: от них руки кажутся особенно тонкими. Сверху - синий с алыми языками, слегка тусклый бархат: распашная юбка, пояс под грудь, приподнятые на плечах, набитые конским волосом и перевитые алыми лентами рукава, разрезные, у локтя раскрывающиеся, как плод, тяжело упадая к ногам; опушенный мехом квадратный вырез, почти прозрачная косынка закрывает грудь, складками уходя под мех. К платью еще полагалась крытая ржавым бархатом накидка из седой, зимней, белки и флер-туманец, размывающий черты лица. Закрепив его шпильками, Сольвега отошла и залюбовалась; а рот Сёрен вообще как открылся, так и забылся. Ровно пять минут Савва был счастлив. А после, потирая красные от недосыпа глаза, стал вязаться к Сольвеге с обедом - и куда в него лезет столько?

16.

По желтоватому каменному полу бродили резные мелкие тени, пахло увядающими листьями акации, и узорная решетка на окне казалась украшением, легким и совсем не страшным.

Отец-магистрат перевернул насаженный на стержень кусок бересты.

– И мостовое не платил також.

Когда-то наставник Донатор учил Юрия, что если портрет не получается, надо сравнить натурщика со знакомым предметом обстановки или зверем. Если исходить из этого, магистрат походил на барсука и окосевший поставец. Было сие следствием пьянства, мордобития или болезни, но лик скривился на сторону, левый глаз закрылся, правый созерцал переносицу, а угол крупного рта прятался во вздувшейся щеке. Юрий подумал, что магистрат едва ли закажет свой портрет, разве что в сумерках и сбоку.

Со стуком перевернулась очередная табличка.

– И верейное не платил. И дымное. И подушное.

Единственный нежно-голубой глаз выразил укоризну.

– По две полшельги с каждого, включая пеню, и это выходит...

– А поелику из воздуха сгуститься не могли, - ядовито перебил Юрий, - то следует допросить воротную стражу на предмет утаения дохода.

Магистрат мучительно воздохнул.

– Допрашивали быть. А ежели пробрался в город через калиточку в городской стене либо через верх оной, имеет место подлое уклонение от обязанностей честного человека по выплате...

– Мостового, верейного и на каланчу.

– Правильно!
– магистрат расцвел.
– Итак, это выходит девятнадцать...

– Десять.

Магистрат сунулся кривым носом в бересты:

– И плата за дознание.

В ратуше было тепло и сонно, плавала в солнечных столбах пыль.

– Двенадцать, и не шельги больше.

– Прямо сейчас.

– Четыре, - Крадок вывернул мошну, показывая ее внутренности. Монетки покатились по столу, отец-магистрат живо прижал их дланью. Порскнул из-под рукава песок. Покосившись на Юрия, рядец быстро смел его на пол.

– Однако же терзают отцов-благодетелей сомнения. Поелику вверенный нам градец не узрел возка славного нашего сожителя и врачевателя, - магистрат пожевал нижнюю губу. Ей-ей, барсучина.
– А челядин вельми много, три девки...

Мастер перегнулся через стол. Отец-магистрат подался назад, в словах тоже.

– Замечу также, - сказал он с печалью в голосе, - что охрана вашего дедушки оказала гостю тароватому, известному и полезному Кроме, гвалт и поношение.

Юрий вылупился от души:

– Что?

Ресницы хлопнули одновременно - черные, длинные, как песня, Юрия и белесые рядца.

– Гвалт и поношение. Вот, в грамотке записано.

– Гвалт, может, и был, - вздохнул знаменщик, - а поношения - не было.

– Как же не было поношения? Он же гостя этим... басурманом звал?

– Сколько?
– спросил Юрий прямо.

– Пять.

– Упырь.

– Набавлю.

– Стукну.

– А вот это - не нужно!
– воздел пухлые руки рядец.

– Две.

– Но возок представьте. И озаботьтесь прошением в гильдию о дозволении врачевания, поелику...

– Понял.

И они разошлись, почти довольные друг другом.

Сольвега стукнула по исхудавшему мешку. Взлетела пыль. Радостно засмеялся Микитка.

– Ой, держите меня!
– всплескивая обвалянными в муку руками, охнула Сольвега.
– Ох, трое держите, четверо не удержат!

Тумаш с Саввой рады были стараться. Андрей - не все синяки еще зажили, чуя подвох, остался в стороне. И правильно. Неотразимая в ближнем бою Сольвега грудью разметала помощничков. Тумаша приложило об угол стола, Савву мало-мало не закинуло в очаг. Попытка возмутиться была пресечена на корню.

– У, ряхи бесстыжие, - свирепствовала ключница, - оглоеды, коты подзаборные. Совести у вас нет! Мыши скоро с голоду разбегутся. Толокна в кадушке на дне, по ларю с мукой ветер свищет, шемаханское пшено кончилось, а вы жрете да девок лапаете, саранчуки!

– Такую лапнешь, - прогудел Савва, потирая колено.
– Себе дороже.

Сольвега метнула в него косой взгляд, грохоча в котле уполовником.

– "А когда я стану вот так, - осторожно прошептал Андрей, - то мне плевать, на какой стороне у тебя тюбетейка".