Чтение онлайн

Надвигалось Облако, земной шар уже в течение нескольких столетий летел со скоростью, превышающей в тысячу раз скорость курьерского поезда, сквозь пылевые массы, и, по вычислениям астрономов, должен был находиться в этом состоянии еще тысячу лет…

Чем же это все могло кончиться?..

Уже двадцать минут Бенджамин Граахтен стоял неподвижно в непроглядной тьме огромного железного купола. Даже слабый огонек своей папироски он закрыл рукой, зная, что „эти астрономы“, а особенно старый Роллинсон, сильно гневаются, когда непрошенный свет проникает в их глаз, исследующий бездны вселенной и слепит, мешает наблюдениям.

Знаменитый журналист и главный передовик „Африканского Герольда“ переминался с ноги на ногу, опирался на железный столбик и вздрагивал, когда через раскрытую щель купола налетал сквозняк.

Он видел только едва различимую широкую светлую полоску, усеянную звездами, — кусок ночного неба, доступный в щель купола, сквозь которую направлен был исполинский телескоп в мировое пространство. Самый телескоп рисовался слабым силуэтом на фоне слабой полоски. Выше же все тонуло в черном ночном мраке.

— Еще две минуты, Граахтен, и вы будете свободны.

— Не думайте обо мне, — иначе вы будете сугубо нелюбезны!

У телескопа послышалось невразумительное бурчанье.

Бенджамин Граахтен с величайшей осторожностью, совсем спрятав голову в широкие складки своей шинели, зажег от мерцающей искорки старой папироски новую.

Потом он стал прислушиваться к шуму, доносившемуся из темноты.

За ним в Зале Часов непрерывно, с неутомимой равномерностью, тикали колоссальные часы с секундным маятником, отклоняющиеся в течение месяца от истинного времени едва ли на десятую долю секунды. Возле трещала магнитная игла хронографа, отмечавшего на развертывающейся полоске бумаги сигналы времени, подаваемые человеком, сидевшим у телескопа; а рядом с телескопом жужжал нежной музыкой мотор электрического часового механизма, ведшего могучий инструмент по течению звезд.

— Итак, Граахтен, я кончаю свои измерения, и раз вы уж попали среди ночи ко мне на одинокие высоты Столовой горы, я вам покажу кое-что интересное. Подойдите ближе и посмотрите в трубу!

— Почтеннейший Роллинсон, как вы это легко выговариваете! Я не вижу ни вашей знаменитой трубы, ни даже конца телескопа в этой тьме кромешной!

— Но, дорогой мой, света я не могу пустить, иначе наш глаз ничего не разглядит. Осторожненько приближайтесь на мой голос, я вас подведу.

Бенджамин Граахтен подвигался, протянув руки перед собою, и, наконец, нащупал рукав знаменитого астронома.

— Так! Теперь опуститесь в это кресло. Осторожно! Как раз над вашим лицом находится стекло окуляра. Пощупайте-ка здесь! Теперь смотрите.

— Я ничего не вижу, кроме пары крохотных звездочек.

— Влево от них вы должны разглядеть матовое мерцание.

— Никаких следов!

— Да, милый друг, это не так просто! Присмотритесь хорошенько вашим прославленным журналистским оком, которое привыкло проникать в самые сокровенные вещи, — вот, в это местечко между звездами!

— Тысяча чертей, я не вижу ни малейших следов чего бы то ни было — и просто изумлен, что в эту вашу исполинскую небесную пушку так мало видно!

— Это зависит от того, куда ее направить. Если бы теперь перед вами в телескопе находилась Луна, то вы разглядели бы даже гальку у стен кольцевых гор! Здесь же дело идет о весьма трудном объекте — именно, о последних отростках туманного облака; должны же вы, наконец, разглядеть слабое облачко света!

— Стойте! Поймал! Нежная веретенообразная полоска света…

— Правильно!

— И это крайний отросток проклятого Облака, которое всех нас ввергнет в беду?

— Совершенно верно. Когда наша солнечная система долетит до этого места, ледниковый период окончится — вернее, начнется его окончание.

— А когда мы до этого дойдем?

— По моим последним вычислениям — в 5236 году, стало-быть, через 2236 лет, потому что сейчас у нас 3.000-ный год.

— Боже правый, мистер Роллинсон, вы назначаете все более отдаленные сроки!

— Да, уважаемый мой Граахтен, если для вас это черезчур долго, в таком случае присоединитесь к моему вечному противнику Абдулу-Бен-Хаффа, который назначил всего 2012 лет. Как он до этого дошел, мне непонятно.

— Несколькими годами больше или меньше для меня не составляет разницы, и уж из одного местного патриотизма я присягну на верность вашим цифрам.

Старый Роллинсон засмеялся.

— Великолепно, благодарю вас!

— Не на чем! Чего только не сделаешь для своего родного города в интересах науки! А вашего конкуррента Абдул Бен-Хаффа пускай возьмут черти!

— Не говорите мне о нем! Это единственное, что может меня взволновать. Он пытается лишить меня моей заслуженной репутации первого астронома этой страны. Как видно, он не может дождаться моей смерти; мое семидесятилетнее сердце начинает учащенно биться при одном упоминании имени этого человека.

— Лично он вовсе не такой ученый, как его ассистент Фоортгойзен, происходящий из древней голландской семьи ученых.

Ролинсон пробурчал что-то в свою бороду патриарха.

— С вашего позволения, я сейчас пущу свет, и мы поищем более теплого местечка для нашей беседы, чем этот купол, где гуляют сквозняки…

— Пожалуй, я и то чуть не замерз. Как вы в ваших летах, выдерживаете часами отсидку в этом кресле, — понять не могу!

— Ах, милый мой, обсерваторию нельзя же отапливать!

Зажглась электрическая лампа.

Теперь только Бенджамин Граахтен мог осмотреться. Он скорее лежал, чем сидел в удобном кресле, а над ним, до самой макушки исполинского железного купола, поднималась огромная труба двадцати-пяти метрового телескопа. Целый лес меньших труб, прутьев, противовесов, рычагов и кружков блестел в свете лампы.

— О, Чинчинчиндра Калькуттский! Я лежу под этим чудовищем, как муравей под сапогом пешехода! Вот, если я распущу винты на этой стальной оси…

— То „Африканский Герольд“ лишится своего главы.

— И не страшно вам лежать целыми часами под этой штукой? Вес ее должен быть чудовищен!

— Добрых 1.500 центнеров. Один большой объектив весит три центнера. Но вы не беспокойтесь! Стальные оси крепки, как четырехсотлетний дуб, и отлично выдерживают тяжесть этого исполинского бинокля!

— А знаете ли вы, что ваш конкурент, говорят, соорудил в Каире новый инструмент совершенно неслыханных размеров, телескоп совсем нового рода, каких еще и не бывало?

— Что-то об этом болтают…

— Как велика чечевица вашего исполина?