Ракетой на Луну
Шрифт:
— Эта нарядная кошка пустыни опять откопала славную косточку! — обратился Арчибальд Плэг под шумок к своему соседу и единомышленнику, старо-голландцу родом. — Бес, а не женщина!
Министр поднялся с места.
— Так как депутатка Совета уже располагает неизвестными нам данными, то я просил бы ее сообщить нам наиболее существенные пункты. Странно во всяком случае, что названный исследователь предпочел обратиться к газетам, вместо того, чтобы раньше адресоваться к правительству.
— Я удовлетворяю ваше желание и вкратце разовью перед вами ход мыслей германского ученого. Он придерживается того взгляда, что жизнь развивалась и развивается, в общем, одинаково на всех небесных светилах. Он думает, что и на нашей соседке, Луне, обитали некогда люди, и они в конце концов погибли благодаря остыванию Луны, а также вследствие других явлений. Во всяком случае, им пришлось многие тысячи лет жить в холоде, и они должны были принимать меры для борьбы с ним.
— Если бы только удалось полететь на Луну, то оказалось бы возможным найти на ней следы этих мероприятий. От вымершего лунного человечества мы могли бы, таким образом, позаимствоваться важными уроками насчет нашего собственного положения, насчет нашего будущего. Так вот, этот самый Баумгарт желает предпринять эту поездку, и притом на летательном аппарате, подобном нашей новой гранате! Для этого он просит помощи нашего правительства. Мысль во всяком случае, смелая. Осуществима ли она — пускай решают специалисты!
Собрание заволновалось. На всех местах завязались разговоры, пошел обмен мнений, посыпались шутки насчет необычайного плана. Министры сбились в кучку, Альбарнель возбужденно-жестикулировал.
Завязался и жаркий диалог между Эфрем-Латур и Арчибальдом Плэгом.
— Мадам, это пустая из пустейших затея! Если бы о ней не было напечатано в „Африканском Герольде“, то я бы подумал, что вы начитались арабских сказок на вашей родине, в этом краю фатаморганы!
— Мы привыкли, уважаемый, к тому, что люди, которых время ничему не учит, считают невозможным все, что ново! Когда знаменитый Колумб отплыл искать неизведанный край, ему предсказывали, что на краю света он провалится в преисподнюю с ее ужасами! А он открыл Америку! Когда строились первые железные дороги, в ту пору даже ученые люди утверждали, что от быстрого движения люди будут задыхаться! Ну-с, теперь у нас даже нет железных дорог, потому что они стали для нас слишком медленным средством передвижения! Когда люди делали первые попытки летать, им говорили, что они „искушают бога“, что человек никогда не будет летать, „бог“, дескать, „отказал человеку в крыльях“. Ну-с, милейший мой, мы летаем уже больше тысячи лет, и притом быстрее птиц! Придет время, когда над вашим мнением, что человек не может вылететь за пределы Земли, будут так же смеяться, как теперь мы смеемся над неудачливыми пророками прошлых веков.
— На Луне нельзя прожить и секунды, даже если бы мы туда добрались!
— Найдется и для этого средство!
— На Луне не видно ни малейших следов человеческой деятельности!
— Этот вопрос решат специалисты!
— А я вам говорю, что Луна — бродячий труп, на ней нам нечего делать!
— Вы в этом ничего не смыслите, сударь! Не воображайте, пожалуйста что, обладая собственной, хотя и говорливой луной, вы можете претендовать на знакомство с соседним нам миром!
Этот намек на блестящую лысину Плэга дал новый повод к бурному взрыву веселья в рядах собравшихся.
— Давно доказано, мадам, что длина волос обратно пропорциональна умственным способностям их обладателя! А затем, я вам говорю, что опыт полета на Луну будет лишь стоить жизни нескольким смельчакам и принесет меньше пользы, чем горсть посеянных семян пшеницы!
— Но как же нам, в нашем стесненном положении, не решиться на крайнюю меру? Неужели наша страна не даст полдюжины смелых людей? Разве в прошлые времена не падали миллионы людей в кровавых войнах за гораздо менее важные цели, часто в угоду эгоистическим интересам капиталистов, монархов и честолюбивых политиканов? Я надеюсь, что в нашей стране найдется сколько угодно людей, которые предложат свои услуги даже при малых шансах на счастливый исход этой неслыханно-смелой поездки. А если я в этом обманусь, — что-ж, я охотно сама предложу себя в помощницы германскому исследователю!
Позвольте же мне, сударыня, в данный момент заменить вас — знайте, что в старом, севшем на якорь Арчибальде Плэге еще хватит мужества отдать свои силы даже заведомо гибельному делу! Разумеется, при условии, что вы не будете участвовать в поездке, — иначе какое же это для меня будет увеселительное путешествие?
— Браво, Плэг! Обещаю, по счастливом вашем возвращении из поездки, просить вашей руки!
Маленький моряк с красным, круглым лунообразным лицом и торчащими белыми усами рассмеялся глубоким басом и отпустил ядовитое замечание, но оно потонуло в общем смехе, увлекшем все собрание; в нем принял участие даже президент на своем почетном, но одиноком возвышении.
Но вот загорелись зеленые лампочки, приглашая публику успокоиться. После краткого совещания со своими товарищами и членами Генерального Совета, поднялся Самуил Махай, старейший из министров:
— Сообщения депутатки Совета, разумеется, вызвали чрезвычайный интерес в правительстве. На первый взгляд изложенный план представляется весьма фантастическим, но страна наша всегда стремилась идти впереди века и давать ход великой и смелой идее раньше, чем широкие массы освоятся с ней, как с чем-то само собою разумеющимся. Словом, правительство готово выслушать предложения иностранного исследователя и внести их на рассмотрение в ученую комиссию! Если есть какой-нибудь, хоть самомалейший шанс осуществить эти планы, и если они в какой бы то ни было мере способны помочь разрешению нашей великой проблемы — правительство этой страны не промедлит ни одной минуты с оказанием своей поддержки!
Одобрительный гул пронесся по исполинскому помещению. Хадиджа Эфрем-Латур собрала свои заметки и сошла с трибуны.
Через полчаса толпы депутатов, государственных чинов и публики потоками вылились из приятной прохлады палаты на ослепительный зной улиц. Белые мраморные ступени запестрели пятнами отдельных человеческих фигур и живописных групп, серебристая колонна фонтана рассыпала кругом белую влажную пыль, а высоко над всем городом горел, яркий, как солнце, золоченый купол.
ГЛАВА V
— Если вы ничего не имеете против, дойдемте вон до того перелеска! Там, вдали, где возвышается купа пиний, находится Грин-Пойнт — „Зеленая Стрелка“, предместье Капштадта. Видите верхушку маяка за тем холмиком? Оттуда открывается восхитительный вид на море!
— Пойдемте, мисс Готорн! Не знаю даже толком, чего мне больше хочется в это ясное утро, на этом чудесном воздухе — о радости беседовать с вами на моем родном языке я уж и не говорю!
— Я никогда не уезжала из отечества, если не считать кратковременных поездок, и едва представляю себе, что должен чувствовать человек, оставивший свою родину за океанами, за целыми частями света!
— А знаете, вы ничем решительно не напоминаете африкандеров, и с поразительной отчетливостью унаследовали немецкое существо вашей матери! Какая-то удовлетворенность собственным мирком, наклонность к рассуждениям и философствованию, тихая наклонность к мечтательности. Все это не вяжется с народом, среди которого вы живете, и главными чертами которого являются быстрое и ясное схватывание практической стороны жизни, техническая, промышленная, торговая смелость и дерзание, без особой чувствительности, как это часто бывает у иммигрировавших народов, которым приходилось бороться впродолжение столетий за свое место — бороться оружием против аборигенов, либо секирой и заступом воевать с пустыней, со своенравной и неподатливой природой!
— Я давно уже чувствую это противоречие, но только теперь оно стало мне ясно — благодаря вашей манере и мастерству показывать вещи в широкой перспективе; могу сказать, что за последние сутки я до некоторой степени научилась понимать самое себя!
— Желаю, чтобы это не сделало вас несчастной или лишило веселости. Ваш славный отец — весь ваш мир, ваш домашний кров ограждает вас от житейской сутолоки, которой вы не любите.
— Отец — золотой человек, но дела отнимают у него все силы, а главное, что делает меня одинокой — так это чувство, что у меня нет никого, кто разделял бы мои интересы! У нас люди говорят только о крупных предприятиях, об учреждении новых исполинских фабрик и заводов, о новых устройствах для использования силы морских волн, о шахтах, которые теперь в Капской земле хотят довести до большой глубины, до пространства, заполненного раскаленной магмой, чтобы использовать ее теплоту. Они говорят только о машинах, о стали и железе, — и никогда о том невесомом, что существует лишь в чувстве, что находит свое выражение в стихотворении, в шуме дерев или в птице, напевающей вечерний гимн!