Чтение онлайн

Фиби хотелось бы уделить еще момент, чтобы полюбоваться, как она прекрасна в этой форме.

— Если ты хочешь сражения, знай, я вполне подготовлена и привела армию, — пояснила Эндора, ее рука лениво указала на дома, которые когда-то принадлежали семье Фиби. — Что будет, когда ты попытаешься убить то, что уже мертво?

О, твою мать, нет.

Она собиралась поднять мертвых — семью Дастина — чтобы они служили ей.

Фиби горела от ярости, настолько всепоглощающей, что она боялась никогда не вернуться.

Это было воплощенное горе, и оно лилось через нее.

Прежде чем у Эндоры появился шанс призвать силу некроманта, которая позволяла ей воскрешать мертвых, Фиби подняла ее тело.

Только чтобы вновь вколотить его в булыжную мостовую.

Фиби не понимала, что кричали сопровождающие ее Лемурийцы, да и не волновало ее.

Она растопырила пальцы, удерживая каждого на месте, ограничивая их движения. Она другой рукой обвила Эфир вокруг их ног, рук, грудей и шеи.

— Говорят, Обсидиановая Чума только для людей, — сказала Фиби, наклонив голову. — Я с этим не согласна.

Она щелкнула запястьем, вонзив острый шип Эфира в уши Лемурийцев. Ее пальцы шевельнулись, когда Эфир проник в их разум. Она раскинула их, чтобы рассеять его, раздробив их мозги.

Их рты открылись, и, возможно, они кричали, но вены на их лбах почернели, кровь капала из их носов и глаз. Фиби отпустила их, и они бесформенно рухнули на землю.

Фиби заметила на периферии, как Эндора пытается подняться, ее рука согнута под неправильным углом.

— Куда это ты собралась?

Фиби снова подняла Эндору с земли, и Андромедианка закричала, когда Фиби приблизила ее к себе. Она хотела бы, чтобы у нее все еще была усиленная сила, потому что ей бы ничего не хотелось больше, чем держать Эндору за горло.

Но то, что она планировала, потребует немного ее силы.

— Я говорила тебе, что если ты используешь хотя бы одного человека в гнусных целях, я вырву твое сердце из груди и скормлю его своим псам. — Фиби находила чудом, что вообще еще способна говорить. — К сожалению, моих псов здесь нет…

Глаза Эндоры расширились, ее лицо побелело, рот открылся в беззвучном крике. Одной рукой Фиби удерживала Эндору. Она приложила другую руку к груди Эндоры и призвала столько силы, сколько могла.

— Но первую часть этого обещания я все еще могу исполнить.

Окутанная онемением, Фиби потянула к себе грудь Эндоры. Влажный, раскалывающийся звук ломающихся ребер наполнил воздух.

Раз. Два. Три.

Она считала щелчки по мере их появления, каждый отзывался внутри нее, как звон колокола.

Четыре. Пять. Шесть. Пока грудина Эндоры не поддалась с тошнотворным хрустом.

Ее грудная клетка раскололась. Кость разорвалась вверх, зазубренные белые осколки под разными углами пробили кожу и плоть. Она отодвинула любые острые концы легким движением пальца, чтобы не порезаться, и погрузила руку в теплую грудь Эндоры. Под пальцами поддалась скользкая ткань, пульсирующая в такт биению сердца. Грудь Эндоры содрогнулась.

Фиби подняла взгляд и встретила ее тускнеющие черные радужки. Ее ресницы затрепетали, рот дернулся, словно пытаясь заговорить, но слов не последовало.

Была только бездонная ужас в ее пустотных глазах.

Она сжала пальцы вокруг нежного органа, сокращения пульсировали в знак протеста против ее хватки.

Затем она вырвала сердце Эндоры из груди одним жестоким рывком.

Она отпустила свою хватку, и тело Эндоры рухнуло на землю с треском еще костей.

— Святые Небеса, — кто-то сказал позади нее, хотя это казалось далеким.

Она уставилась на сердце, желая, чтобы оно что-нибудь значило для нее. Кровь скопилась на ее ладони, теплая и густая, сочилась между пальцами и капала к ее ногам.

Что-то теплое обвилось вокруг ее ноги, выводя из транса. Она молча бросила сердце с мокрым стуком. Фиби взглянула вниз и увидела, как Эфир отступает.

Она быстро обернулась и тут же встретилась с сияющими глазами сестры.

Астерия все еще была в своей божественной форме, паря на несколько дюймов от земли над тусклым лабрисом. Фиби сглотнула, с облегчением, что не могла прочитать, что Астерия думает о ней, когда вес содеянного обрушился на нее.

— О чем говорила Эндора? — спросила Фиби, удивив себя абсурдным вопросом.

— Это не имеет значения…

— Скажи мне.

Астерия была права. Это не имело ни малейшего значения, но Фиби нужно было за что-то ухватиться, кроме разрушения, горя, вины и смерти.

Она вздохнула, ее окровавленная рука наконец бессильно упала вдоль тела.

— Пожалуйста, — прошептала она.

Астерия удерживала свою форму устойчивой, моргая. Прошла еще одна секунда тишины, затем ее эфирный голос ответил:

— Я просила ее проверить, подействует ли эликсир, который она дала тебе, на Лиранцев.

Фиби сохраняла стоическое лицо, но она выпустила порыв воздуха.

Она сразу поняла, что именно туда Астерия отправилась после их жаркой дискуссии в кабинете, и она понимала почему. Фиби видела взгляды, которые она и Уэллс бросали друг другу, близость между ними, которую они неохотно уменьшали.

Астерия влюбилась в смертное Существо. Возможно, он дал ей вкус смертной жизни, и она не хотела жить без него.

Если бы роли поменялись, и Фиби только что узнала об эликсире, она поступила бы так же — враждующие стороны или нет.

— Если мы пойдем в ее резиденцию, я могу показать тебе, где она хранит свои формулы — по крайней мере, для этой. — Фиби твердо кивнула, бесцельно проводя рукой по юбке своего платья.

Ее платья кремового цвета.

— Фиби, — сказала Астерия, но она проигнорировала это.

Для нее это не имело смысла.

Галлус либо решил, что ее нейтралитет больше не нужен, либо это было наказанием за разговор с Астерией и Каррафимами. Возможно, он и другие думали, что это преподаст ей урок, напугает до полной покорности, и она присоединится к их делу в надежде, что Лиранцы больше не станут ее наказывать.

Это могло быть так для других королевств.

К сожалению, они связались не с той королевой.

Они пожалеют, что ступили ногой в ее кабинет в тот день.

— Фиби! — снова крикнула Астерия. На этот раз ее голос больше не нес эфирный тон ее божественной формы.

Фиби отвела взгляд от обломков. Пока она была поглощена мыслями, Астерия вернулась в свою смертную форму. Она снова держала лабрис и была в тунике, которая едва прикрывала ее. Быстрый взгляд на Уэллса показал, что на нем больше не было рубашки.