Чтение онлайн

А больше всего Леонида Борисовича в дни вооруженной борьбы большевиков с последними защитниками Временного правительства волнует… вино. Нет, не для того, чтобы скрасить свой быт и с удовольствием выпить за ужином. Его волнует, как вывезти вино из России на Запад, в Швецию, чтобы получить вожделенную иностранную валюту. В распоряжении Леонида Борисовича 60 тыс. литров вина: товара, надо отметить, тогда дефицитного. Но в условиях военного положения на его вывоз требуется специальный документ. Однако Красин находит выход: необходимость выполнения оборонного заказа. И кто посмеет отказать, когда на дворе война? «…Получить разрешение на вывоз было тоже нелегко, — пишет он 14 ноября 1917 г. жене, — и если я и добьюсь толку, то лишь через Сименса, под предлогом, что С[именсу] нужна валюта для расчета по военным заказам, а иначе как продажей вина валюты достать нельзя. Вин крепче 15 градусов к вывозу не разрешают, и, след[овательно], не удастся вывезти ни мадеры, ни портвейна, а лишь красн[ое] и бел[ое вино]» [1864] . В этом весь Красин — всегда найдет выход, особенно если на кону стоит личная выгода. Он и в дальнейшем не отказывается от мечты о распродаже содержимого царских винных подвалов, стремясь привлечь к ней своего доверенного Соломона.

Не остается в стороне от этих деловых инициатив и супруга. Так, жена подбрасывает идеи из Швеции, например, о закупке «цепей автомобильных». Заметьте, не «автомобильных цепей», как мы бы сказали в большинстве своем, а именно как в прейскуранте — «цепей автомобильных». Красин собирался предложить их военному ведомству. Но цена в 34 шведских кроны за изделие показалась дороговатой [1865] . Я не знаю, состоялась ли эта сделка. Возможно, и удалось ее реализовать. Замечу только, что на дворе ноябрь 1917 г. Все поют о разорванных цепях рабства и свободе, а Красин думает, кому бы эти цепи подороже продать!

Красин, еще не отучившийся мыслить категориями подлинного бизнесмена, обращает свой взор в ту сферу, которая представляется ему в этот момент наиболее перспективной, — банковское дело, ибо, по его глубокому убеждению, без денег не может существовать ни один режим. И здесь он видит выход в привлечении иностранного капитала, предпочитая действовать через понятных и близких ему по менталитету людей — иностранцев. Его захватывает проект создания банка, с которым носился тогда Ашберг. Он настолько доверял Ашбергу, что подумывал, как бы устроить к нему в банк сына от первого брака своей жены, Владимира. 1 декабря 1917 г. он пишет супруге: «Вот если будем открывать тут банк, тогда можно будет дать и ему какую-нибудь должность. Есть такой проект учреждения здесь „демократического банка“ для финансирования всяких муниципальных, кооперативных и прочих начинаний» [1866] . Обратите внимание на «будем», что, естественно, подразумевает — «мы будем», т. е. Красин и Ашберг. Но Ленин забодал этот проект.

Как утверждает сам Ашберг в воспоминаниях «Странствующий еврей с Гласбрюксгатан», он познакомился с Красиным еще в 1915 г., когда приехал в Петроград в попытке организовать для России заем у консорциума американских банков. «В „Русско-Азиатском банке“, — пишет Ашберг, — я впервые встретился с руководителем крупной фирмы „Сименс“ в России Леонидом Красиным, и скоро мы стали друзьями. Первые десять лет советской власти он играл в ней важную роль». Поверим Ашбергу, хотя никаких других подтверждений этому факту нет. Вновь Ашберг посетил Петроград весной 1917 г., когда побывал в редакции газеты «Правда». Скорее всего, тогда им и были установлены контакты с большевиками [1867] .

В ноябре 1918 г. Ашберг вновь в Петрограде. И здесь он точно возобновил контакт с Красиным, а возможно, Красин сам вышел на него, видя в нем человека, который может решить его проблему. Очевидно одно: Красин, зная шведа еще по довоенной работе в банке, с большой степенью доверия относился к Ашбергу и был столь высокого мнения о его деловой чистоплотности, что не боялся использовать его как почтовый ящик. «Пошлю его [письмо] через Ашберга. Он, вероятно, знает ваш адрес и, как европеец, не захалатит письма, как это может случиться в посольстве» [1868] . Имеется в виду, советском.

Ну, а шведское посольство в России всячески продвигало интересы Ашберга, фактически создавая для него классические условия для ведения вербовочной работы среди советских служащих. 16 декабря 1918 г. Красин пишет жене «относительно хлопот» по поводу выезда в Стокгольм: «Прошение в шведское консульство я уже подал, и они-то мне и посоветовали просить содействия у Ашберга и Линдброма для вящего ускорения дела» [1869] .

Сам Ашберг не скрывал, что действовал в России в тесном контакте с посольством Швеции, согласовывая свои поступки лично с послом, а был им генерал Брэндстрём [1870] — «человек старой военной закалки, поклонник Германии и германского милитаризма». Итак, продолжим: «Я всегда держал генерала Брэндстрёма в курсе всех моих дел в России, моих переговоров с царским правительством. Он проявлял к этому большой интерес, был внимателен ко мне и доброжелателен». Напомню, это не мои слова, а самого Ашберга. Так вот, этот Брэндстрём, продолжаю цитировать Ашберга, «не любил Россию и презирал коррумпированную российскую власть. Не одобрил он и русскую революцию, так как считал ее руководителей бунтовщиками и авантюристами».

Под стать отцу была и его дочь Эльса [1871] , которая, чему уж тут удивляться, также преклонялась перед Германией. В 1915 г., пройдя подготовку в русском Красном Кресте, она стала сестрой милосердия и вызвалась ухаживать за пленными немцами в Сибири. Что ж, они называли ее «сибирским ангелом», возможно, заслуженно. И когда она, выйдя замуж за немца-профессора, поселилась в Германии, то Гитлер вскоре после прихода к власти предложил ей возглавить германский Красный Крест. К чести Эльсы, она отказалась и была вынуждена вместе с мужем уехать в США.

Так мог ли такой «человек старой военной закалки» остаться в стороне и не поделиться информацией со старыми друзьями в Берлине? Полагаю, ответ вам ясен. И такой вот «дипломат» решал судьбу Красина.

Не менее актуальным для Красина являлся вопрос, как переслать семье за границу имеющиеся в его распоряжении средства. Надо признать, это было непросто, учитывая соответствующие запросы его супруги, которая по-прежнему проживала с детьми в Стокгольме на «прекрасной вилле» [1872] . Вероятно, именно необходимость получения гарантированного источника высокого постоянного дохода отчасти явилась причиной того, что Красин согласился позабыть прежние разногласия и обиды на вождей партии и вновь примкнуть к большевикам. Хотя очевидно, что пошел он на это с явной неохотой. При этом Красин даже имел неосторожность в своем ближнем окружении, отказываясь легко забыть прошлое, не скрывать своего критического отношения к Самому вождю революции. «Фанатик-то он фанатик, а видит ясно, куда мы залезли, — говорил о Ленине Красин, относившийся к октябрьской верхушке большевиков тоже с нескрываемым презрением» [1873] .

Для Ленина и его соратников возвращение Красина в партийный строй имело важное значение как фактор привлечения на свою сторону неангажированных высококвалифицированных специалистов прежнего режима, многие из которых в студенческие годы в той или иной форме переболели социал-демократической лихорадкой. «Большое влияние оказывал Красин на круги интеллигенции за пределами коммунистической партии, — отмечает хорошо знавший Леонида Борисовича Семен Либерман. — Он сделался центром притяжения для тех инженеров и экономистов, которые некогда, в молодости, сочувствовали большевистскому течению. Но впоследствии от него отошли. Им гораздо легче было сойтись с Красиным, чем с Троцким или Лениным» [1874] .

Сам же Красин принял это решение после длительных колебаний: он долго присматривался — чья возьмет? Явно очень боялся прогадать. 8 декабря 1917 г. Красин пишет жене: «Опасения твои, милый мой друг, что я так с бухты-барахты присоединюсь к б[ольшеви]кам, совершенно неосновательны. Я с самого начала заявил им, что во многом не разделяю их принципиальной точки зрения, тактику считаю самоубийственной… Ты знаешь, что я всю революцию сидел спокойно в стороне, ибо от моего участия в том периоде не много прибавилось бы и у меня не было сознания обязательности лично для меня этой работы» [1875] . Только в достаточной степени убедившись в стабильности нового режима, Красин решился на этот шаг окончательно, поскольку прежде сотрудничал с Лениным избирательно, откликаясь на некоторые обращения последнего.

Как изменились взгляды Красина на ситуацию в стране, достаточно хорошо видно из другого письма к супруге, которое он написал ровно через год после предыдущего — 16 декабря 1918 г.: «Б[ольшевики] твердо держат власть в своих руках, проводят энергично множество важных и иногда нужных реформ, а в результате получаются одни черепки. Совершенно как обезьяна в посудной лавке. И грех, и смех. Греха, впрочем, больше, так как разрушаются последние остатки экономического и производственного аппарата, и возможности бороться с разрухой суживаются до минимума» [1876] .