Чтение онлайн

Только видим, лежит наш Санек под забором и признаков жизни не подает. Конечно, здесь уместно подумать, что пьяный сон сморил человека в неожиданном месте. Но только у нас с Витьком даже мысли такой не мелькнуло: мы Санька не первый раз знали, он мог до глубокого состояния доходить, но чтоб под чужой забор завалиться, – это уж, извините, ниже Санькиного достоинства. Стоим мы над Саньком, как солдаты в строю над убитым товарищем, и чувствуем, как из глубин перегара тяжелая трезвость реальной жизни под черным флагом на нас наступает. На теле не было заметно путей, по которым Смерть вошла в человека, и мы решили, что она одолела Санька изнутри, но повернув его на живот, увидели, как из глубокой резанной раны спины на нас слепо уставилось то, что приводит к концу все надежды живущих, и кровь в темноте вокруг раны запеклась черным бархатом, как кружевная деталь старомодного туалета вездесущей старухи. Из черных нитей бытия плетется кружево смерти. Смерть вошла в человека этим путем, как в свою законную нору, и не хотела бояться людей, обступивших ее с двух сторон. Мы засуетились, забегали, не зная, как выгнать Смерть из Санькиного тела. Но Смерть вам не лиса в чужой деревянной избушке, ее не запугаешь косой, она сама, косая, несет косу на плечах косить вокруг все живое. Глаза Санька были открыты, но он не глядел на нас, мертвый глядит в себя, его взгляд ничего не выражает наружу, неподвижный, застывший, отрешенный, будто он уже наблюдает свой новый мир.

«Что такое человек в этом мире, геометрическом месте точек, разноудаленных от центра власти и равноудаленных от края могилы? – пришли тогда ко мне трезвые мысли. – Точка и есть бесконечно малых размеров независимо от приближенности к центру. Да и сам центр земной суеты – только мнимая точка в масштабах всего мироздания». Казалось бы, Санькин крик должен был оглушить всю вселенную: Человек погибает!!! – прозвучать раскатисто-громко, резонируя под куполом неба, но остался маленькой звуковой точкой в безмолвии чужого пространства. Гибель даже малой души – это как будто вырвали из общего строя космической музыки отдельные ноты и звучит мировая симфония, спотыкаясь, с трагическими провалами и диссонансами. И эти едва уловимые диссонансы неясной тревоги по безвозвратно утраченному будут вечно вплетаться в общий строй бесконечной симфонии, не давая ей обрести законченность, цельность и гармоничность.

Мы подняли Санька под руки. Смерть поднялась вместе с ним, ее лунная тень смерилась ростом с огромными тополями. Мы потащили Санька, как живого, но в стельку пьяного человека… Нас потом самих долго таскали, следователи хотели Санькину смерть повесить на нас, как они вешают пальто на услужливые вешалки своих кабинетов: чему удивляться и что тут искать, обыкновенное дело – бытовая драка со смертельным исходом на пьяной почве русского вопроса «ты меня уважаешь?!» Но мы им не рогатые изделия поточного производства и нам с Витьком хватило сил не предать Санькину память. Смерть его не нашла себе виноватых и скрывается где-то до сего дня в страхе разоблачения.

Следующей жертвой из нас троих стал Витек в тот же злопамятный год. Дело было в конце лета, под осень. Погода стояла ясная, чистый прозрачный воздух располагал к хорошему настроению. Купили мы с Витьком, что полагается для хорошего настроения, а закусить-то нечем и пошли мы с ним на край села картошки в костре испечь – печенки, по-нашему. Глядим, а уж кто-то, будто специально для нас, кучу хвороста навалил, – подходи, зажигай, да и только. Помянули мы добрым словом неизвестного благожелателя, развели огонь, расположили картошку и присели терпеливо ждать хорошего настроения.

Вдруг чувствую я, какая-то сила меня буквально с места срывает, пытается, лучше сказать, – ведь я же ей сопротивляюсь изо всех сил, как могу, потому как не пойму ее цели, зачем она мне настроение портит. Не тут-то было! Вдруг стал я будто загипнотизированный, встаю так медленно, как сомнамбул какой-нибудь спящий, иду, как приведение от костра и ничего поделать с собой не могу. Спиной чую, Витек во все глаза на меня смотрит, – уж не спятил ли я, ни «белочка» ли со мной забавляется. Прошел метров 10–15 и в сторону, за дерево, так же безвольно и равнодушно, как теленок, которого за веревку ведут. Затащила меня своевольная сила за дерево и встал я, как вкопанный, – ноги будто свинцом налились. Вдруг слышу гром среди ясного неба необычного звука и силы. Верхушки деревьев будто ветром нагнуло, и листья посыпались, печально так и испуганно. Тут меня, как молния ударила, насквозь до самых пяток прошла – в начале гром, а потом молния. Обернулся я, вся зачарованность в миг слетела, и застыл от ужаса уже без помощи посторонней силы: на месте костра воронка чернеет, комья вывороченной земли в разные стороны разлетелись и Витек лежит без движения, обгорелый, и мертвые глаза на меня глядят с удивлением: дескать, что же ты без меня от костра ушел? От этого взгляда мне стало жутко, я закрыл ему веки, но и сквозь веки он продолжал смотреть на меня все тем же упрекающим взглядом покойника. «Хороших людей земля не держит», особенно в России, – без объяснения причины мелькнула мне мысль в голове. Вы не подумайте, что я тоже в «хорошие люди» себя набиваю, ведь меня же не бог прибрал, я сам к нему напросился. Так не стало моего второго товарища, а меня какое-то чудо спасло, не пуская к «хорошим людям». С потерей второго друга, вместо прекрасного умного существа, каким мне всегда представлялась жизнь, жизнь предстала передо мной доисторическим древним чудовищем, остановившемся в своей эволюции. Развивалось и усложнялось представление людей об этом ископаемом чудовище, но не само чудовище, пожирающее своих детей, оно оставалось таким же злобным, тупым и прожорливым. Под искусственным покрывалом общественной морали шевелится зверь.

Как потом оказалось, один шахтер унес домой пакет взрывчатки, – контроль за расходом взрывчатых веществ на шахте в то время ослаб. То ли он рыбу глушить собирался, чтобы семью хоть рыбой кормить в тот дикий период перехода к «правам человека» и «свободе личности», то ли себя хотел подорвать от безысходной участи новоявленного пролетария перед лицом грядущего капитализма, – такие случаи были. Да только сын его с пацанами утащили взрывчатку, закопали неглубоко под землю и хотели, разведя над взрывчаткой огонь, издали посмотреть, как оно ухнет.

Это уже потом так «оказалось», а пока следователю относительно меня много чего показалось, тем более случай не первый. Я, может быть, даже и не упирался бы – из меня будто душу тем взрывом вынесло. Но не мог же я смерть Витька на себя повесить, прослыть убийцей своего товарища. Так и остался я с тех пор в одиночестве, правда, душа стала понемногу ко мне возвращаться.

Запало мне это чудесное спасение в душу, – ни смысла, ни цели, ни источника силы его понять не могу. И решился я тогда Клавдии Ильиничне обо всем рассказать, – а кроме нее, никто другой и не поверил бы. На шахте меня так бы на смех сразу подняли, что можно было бы целый юмористический сборник составить острот и шуточек на эту тему, несмотря на всю трагичность ее исхода. Клавдия Ильинична у нас вроде экстрасенса, которых в городах развелось видимо-невидимо. Но ей это слово никак не подходит, она любому экстрасенсу-целителю фору даст. Экстрасенс как бы из себя в мир выходит, сверхчувствие, значит, а Клавдии Ильиничне из себя выходить не надо, она себя от мира не отделяет, она его и так насквозь видит.

Клавдия Ильинична выслушала меня без удивления. – Да, ты, говорит, в рубашке родился. – Ага, говорю, в ней одной и хожу до сих пор. – Это Бог тебя хранит для какой-то надобности, – как эхом из детства, прозвучали мне эти слова. – Нет, Клавдия Ильинична, я в этом мире-то всем без надобности, а для какой такой важной надобности я могу Богу понадобиться? Просто, говорю ей, у Бога план по сбору грешных душ на этот год перевыполнен за счет перехода страны в новую формацию. Подождем до следующего года. И почему Вы моим спасителем Бога назначили, может быть, Смерть мне особый сюрприз приготовила, потому и отвела от преждевременной гибели? Но Клавдия Ильинична убеждать меня намерений не имела: она сказала один раз, как отрезала. И скоро я забыл, что Бог имеет во мне какую-то надобность.

Я рассказал вам только 2–3 случая моего чудесного спасения при явном вмешательстве потусторонней силы. Но таких случаев, когда эти силы прятались за случайностью, было намного больше, как будто Смерть преследовала меня чуть не с раннего детства, дабы я не мог открыть людям ее тайного существования. А может быть, моя самокончина и объясняется тем, что Смерть не прощает тому, кто ее видит, и Чья-то «надобность» во мне заключалась именно в том, что мне дано было ее увидеть? Ибо сказано: «Смерть действует в нас». Но Смерть сама не знала, чего она хочет, – укрыться от людей или открыться людям. Ее сомнение и спасало меня до поры до времени, она позволяла мне выйти «сухим из воды», не препятствуя тайным силам, и крепко чувствовалась «руководящая и направляющая» длань, не дающая мне ускользнуть с предначертанного пути.

Пока я пьянствовал и тосковал, скоропостижно скончалась мать, уйдя на тот свет ходатайствовать за меня перед господом богом, а на этом свете меня самого подвела к очередному запою, вложив в мою душу еще одну порцию сиротской тоски. И уже на выходе из запоя, близко где-то к восходу сознания, с голодухи, наверное, снится мне такой сон: будто в родном доме тепло и уютно, я сижу за столом, а мать тут же рядом печет мне блины. Масло в сковороде шкварчит, золотится и пенится, блины купаются в нем румяные, круглые, как полная луна бывает иногда на восходе. Но блинов мне мать не подает сама, как обычно, а рядом с ней стоит жена старшего брата – ей сноха, мне золовка – в нарядном платье, с торжественным видом и мать складывает свежеиспеченные блины ей в тарелку, зияющую жадной воронкой на разноцветном подносе.

Золовка идет в мою сторону, но блинов не доносит, успевая, наверное, их съесть по дороге, хотя дорога, вроде не дальняя, ставит передо мной пустую тарелку и возвращается с другой к матери. Мать накладывает еще блинов, золовка идет ко мне и снова их не доносит. Я сижу рядом с ними на кухне, но между мамой и мной как будто тысяча верст, и мы без посредника не можем перекинуться словом.

Третьей ходки я, конечно, не стал дожидаться вороной на дереве, пока золовка моими блинами натрескается, проснулся в недоумении и чувствую, как в мою голову где-то из-под желудка всплывает страшное подозрение относительно меня и золовки. Стоп, себе думаю, как прикажите понимать сон, не дай бог, если в руку, ничего себе, блин, посредничек межу этим светом и тем: я – второй рядом с братом законный приемник всего наследства родителей, нажитого нелегким трудом и заботами, но она, видимо, – я это ясно предчувствую, – уже поделила между собой мою долю, положив свое вето на мое право собственности. И тут же стал собираться к ней на разборки. Но золовка, вопреки моим нехорошим предчувствиям, вроде как ничего и даже согласна мне половину дома постепенно выплачивать.