Чтение онлайн

Тут я совсем успокоился и мы полезли с братом на чердак разделить предварительно старый хлам, который еще там остался, и запасы нескоропортящихся продуктов питания, потому что предыдущие нам поколения не жили без учета горького опыта тяжелых лет и надеялись, т. е. не исключали, на их продолжение в будущем. Разложили мы с ним барахло и питание на две кучи и на моей стороне остался висеть добротный металлический термос для полевых условий хорошей вместимости. Я даже в обстоятельствах первоначального накопления капитала не обратил на него никакого внимания: висишь, мол, ну и виси, предмет металлический, и брат, видимо, постеснялся при мне его на свою сторону перевесить. Но вот залез я как-то на чердак в их отсутствии – они к тому времени квартиру еще получили – и вижу, нет моего термоса, на их стороне демонстрирует мне свои качества. Что, думаю, за дела, золовка, что ли, ему больше нравится? Беру и возвращаю его на прежнее место демонстративным манером. В следующий раз – он опять у золовки, я опять его на сою сторону и уже чувствую, без этой простой вещи мне смысла жизни не будет, будто мы с ним за гранью бытия в одной сущности состояли и на белый свет вместе явились. Вот и говори после этого, что магия вещей – вымысел донаучной фантазии колдунов и всяческих ведьм.

Так шло у нас с ней молчаливое состязание за обладание драгоценным предметом, но вида друг другу на счет предмета не подаем. Так дергались мы с ней, пока процедура не стала откровенной до неприличия. Тогда по тайному наущению золовки все вещи в доме стали мне намекать на нежелательность моего присутствия здесь. Первым делом икону в угол напротив входа повесила: от меня, как от сатаны, богом отгородилась. Вы думаете, она богу верит, она еще недавно партии-правительству, как богу, верила. А тут ее будто бог с неба окликнул, овцу заблудшую, назад в свое стадо позвал. Но я так думаю, бог здесь ни при чем, богу нет нужды людей в стадо сбивать, они сами в стадо лезут и жмутся друг к другу во время грозового светопреставления, а как только бог успокоится, да задремлет немного, так давай друг дружку топтать, пихать да от кормушки отталкивать. Как чуть явишься в дом, так богородица на тебя в упор из угла укоризненным взглядом золовки глядит, грустно так приспуская голову на бок: что же ты, родимый, по чужим хатам болтаешься, своего добра не нажил, так к святому семейству примазаться хочешь, и почему ты такой непутевый? Сын мой, Христос т. е., за тебя на крестную муку пошел, а ты как был непутевый, так еще хуже им сделался.

А я его, что ли, просил за мои грехи распинаться? – задаю я мысленно вопрос богородице. За свои грехи я сам хочу перед богом ответить, я не хочу, чтобы духовные пастыри делали из меня агнца божьего. Христос слишком высок для человеческой миссии, он даже не пал, а снизошел, спустился на грешную землю до состояния смертного человека. Он не мог умереть, потому что и не рождался, придя в мир в святости непорочного зачатия, а не в грехе, он не сжег за собой небесный корабль, сохраняя путь к отступлению. Отчего бы ему не воскреснуть, если он вовсе не умирал, умирает лишь тот, кто родился. Наш мир не из той материи сделан, чтобы отпустить от себя умершего бога или человека. Плоть для Христа была лишь оболочкой, он, как бабочка из куколки, выпорхнул из тленного тела. А как человеку воскреснуть из плоти, если он врос в нее, как зверь в свою шкуру? Зачем человек небесный в землю корнями врос? В этом мире не только душа, но и тело содержат в себе человека. Родившись в грехе, человек умирает по-настоящему, родившись в смертном грехе, человек приобщается к смерти.

Если бы Христос имел жену, голодных детей и больных престарелых родителей, которые без него обречены на гибель, пошел бы он на крест при таких обстоятельствах или продал себя за тридцать серебряников? Если пошел, то он – бог, если нет, то он – человек. Вот вам и вся дилемма, вот вам и свобода выбора добра и зла, вот и распался ваш богочеловек естественным образом на бога и человека. Бог на небе, человек на земле, и никаких богочеловеков этот мир не потерпит, не из той он материи сделан, чтобы допустить в себе такую неестественность, как богочеловек, такое невозможное сочетание того и этого света. Христос нес на себе божественную миссию, но не нес человеческую. По какому же праву он искупил мои грехи за две тысячи лет до их исполнения? Я не хочу спасения жертвой, я не хочу никому быть обязанным, я не хочу остаться без своей совести и без ответственности, спихнув их на чужое распятие.

Христос, устояв перед искушением властью, обрел такую власть над людьми, какая не снилась Антихристу. Чем отличен духовный вождизм Христа от власти Антихриста? И тот, и другой делают из человека овечку, только один овечку стрижет, а другой ее холит, один ее пасет в горнем мире, другой – в дольнем, но человека не видят ни тот, ни другой. «Пасти все народы жезлом железным», – сказал Иоан Богослов в «Апокалипсисе».

Осознавший свое падение и ответивший за него человек может стать Человеком, но Христос взял его падение на себя, не падая сам. Возродиться, воскреснуть может только тот, кто умер, кто пал. Христос не умирал и не падал, он избежал греха рождения в смерти, он не страдал адскими муками себялюбия, ненависти и эгоизма, он не искал себя на земле. По какому же праву он понес на себе грехи человечества?

«На миру и смерть красна» – есть ли в этом подлинность мук? Я не понимал мук Христа. Что такое физическое страдание распятой временной плоти богочеловека, сознающего свое место и назначение, любящего и верящего в падших людей и в их всепрощение милостью бога? Что такое было его страдание рядом с моим, человека, не знающего, кто он такой, свое место и назначение в мире, человека, увидевшего себя со стороны жалким червем, паразитом, ползущим по высокому дереву жизни, когда неизвестно за что, сгораешь стыдом и позором и жаждой исчезнуть в небытие, сбежав из памятей-тюрем всех родных и знакомых, человека, ищущего образ свой среди глупости, грязи и пошлости смертной жизни, для которого физическая боль – лишь короткое избавление от душевных страданий? Пожалуй, очень многие на земле, если не каждый, прошли крестный путь покруче Христова распятия.

Ходил я по своей жизни с такими мыслями о муках Христа, пока не приснился мне странный сон, посланный мне в назидание свыше. Будто лежит передо мной человек средних лет в рваном рубище с бородой и Христа я в нем никакого не чувствую, – человек, мол, самый обычный, как и ты, образ божий. А над человеком измывается свора бандитов. Они пытают его каленым железом и рвут с него кожу. И боль человека я почувствовал, как свою, скорее не боль, а присутствие боли, я почувствовал, что она есть. И когда один из бандитов взял в руки железный «костыль» и поднес его к запястью распластанного человека, чтобы прибить его к доскам, присутствие боли сделалось для меня таким очевидным, что я не выдержал и проснулся.

Что означал этот сон, зачем он приснился? В доказательство ли моему неверию реальности мук Христа, что его физическая боль была и болью духовной, невыносимой для человека, или, может быть, еще в каком-нибудь назидательном смысле послало мне его сонное царство, но я не вынес из него никакого урока, кроме опасения так думать про бога.

Разумеется, такая непотребная ситуация у нас с золовкой не могла больше длиться. Нужно было на что-то решаться, что здесь кота за хвост тянуть. Пришел я к ней однажды и заявляю: давай, мол, чинно и без обид разделим до конца все, что в доме осталось, и разойдемся в разные углы по-хорошему. Она глядит на меня, как на постороннего человека, который вдруг ни с того, ни с сего зашел с улицы в дом делить чужое имущество. Пришла в себя и задает мне вопрос со своим объяснением.

– Тебе зачем наследство родителей, чтоб его безжалостно пропивать? Пусть оно у меня не тронутым постоит как память о тех, кто его наживал. Мне без имущества никак нельзя, а вы, пьяницы нищие, не плюсом, а минусом пробиваетесь, не от избытка имущества, а, напротив, от его недостачи вы себя чувствуете. Ты как был без ничего («значит, с чем-то?» – начинаю я сам попадать в ход ее рассуждений), так тебе сейчас этого добра еще больше привалит, а вот если богатый имел все, да остался ни с чем, тогда он в обществе ноль хуже нищего. Когда ни к чему ничто прибавляется, так можно и за прирост принять как-нибудь: вот ведь дают же как-то два минуса плюс, если их вместе скрестить в умножении. Но вот когда из положительной суммы все вычитают под видом пожара, воровства, налогов и революций, так тут, кроме голого ноля, ничего не найдешь, как ни думай. Так что, если тебе кто говорит, что нищий беднее богатого и положение зажиточного на земле человека прочнее, чем неимущего, тот плохо учил математику, и ты, двоечник, должен мне спасибо сказать за то, что я несу на себе твою ношу, каждый день рискуя остаться ни с чем.

Ну, что ж, думаю, логично. И откуда в глупой женщине такое глубокое понимание математики?

– Я всю жизнь, как последний каторжник, на твой дом батрачила, а тебе ни за что, ни про что половину отдай! – кончилась у нее математика и пошла привычная речь.

«Ох, – вздохнул я внутри себя, – хорошо мать не слышит. Это вам не партийно-профсоюзное собрание было бы, где все имеют один общий голос, тут вселенский вопрос – кто на кого всю жизнь батрачил – дебатировался бы до Второго Пришествия.

– Вот тебе все имущество, – и для пущей убедительности последнего довода такой жест по себе рукой провела, что мне и ответить нечего было. Одно дело, когда такой довод мужчина приводит, – ему-то есть что привести в свое оправдание, а потому и оппоненту есть на что возразить. Но когда женщина приводит вам несуществующий довод, то мужчина просто теряется и его готовность к отпору проваливается в пустоту, которая существует у женщины на месте последнего довода. Так что остался я, как у вас, живых, говорится, с носом вместо имущества, с этой самой пустотой женского рода.