Чтение онлайн

— Посреди великой смерти, — сказал Ливайн, — маленькая смерть. — И добавил: — Ха. Звучит как заголовок в журнале «Лайф». В разгаре «Жизни» объяты мы смертью [23] . Господи.

Они вернулись в кампус, и, прощаясь у фургона, Ливайн сказал:

— Увидимся на стоянке.

Она слабо улыбнулась.

— Заходи как-нибудь, когда освободишься, — сказала она и уехала.

Пикник и Бакстер играли в очко при свете фар.

— Эй, Ливайн, — сказал Бакстер, — я таки потерял сегодня невинность.

— А, — сказал Ливайн. — Поздравляю.

На следующий день к ним заглянул лейтенант.

— Если хочешь, можешь идти в увольнение, Ливайн, — сказал он. — Все уже утряслось. Ты здесь просто лишний рот.

Ливайн пожал плечами.

— Ладно, — сказал он.

Моросил дождь.

В фургоне Пикник сказал:

— Боже, как я ненавижу дождь.

— Ты прямо как Хемингуэй, — заметил Риццо. — Странно, да? Томас Стернз Эллиот, наоборот, любил дождь.

Ливайн закинул на плечо вещмешок.

— Странная штука этот дождь, — сказал он. — Он может оживить слабые корни, может размыть почву и оголить их. Пока вы тут торчите по яйца в воде, я буду нежиться на солнце в Новом Орлеане и вспоминать о вас, парни.

— Ну так катись отсюда, — сказал Пикник, — да побыстрее.

— Кстати, — сказал Риццо, — Пирс искал тебя вчера, но я ему наплел, что ты, мол, пошел за запчастями для ТСС. Никак не мог сообразить, куда ты свалил.

— Ну, и куда я, по-твоему, свалил? — тихо спросил Ливайн.

— Я этого так и не понял, — ухмыльнулся Риццо.

— Пока, ребята, — сказал Ливайн.

Он нашел попутную машину, направлявшуюся в Таракань. Когда они отъехали на пару миль от города, водитель сказал:

— Черт, а хорошо все-таки вернуться назад.

— Назад? — не понял Ливайн. — Ах да, наверное. Он уставился на дворники, сметавшие дождевые капли с ветрового стекла, прислушался к дождю, хлеставшему по крыше кабины. И через какое-то время уснул.

В половине шестого вечера Деннис Флэндж по-прежнему закладывал за воротник с мусорщиком. Мусорщика звали Рокко Скварцоне, и около девяти утра, едва завершив обход, он прибыл прямиком к дому Флэнджа в рубахе с прилипшей апельсиновой кожурой и галлоном домашнего мускателя [24] , который искусительно покачивался на его мощной руке, перемазанной кофейной гущей.

— Эй, sfacim! [25] — заревел он из гостиной. — Я принес вино. Выходи.

— Отлично! — заорал в ответ Флэндж и решил, что на работу не пойдет. Он позвонил в адвокатскую контору Уоспа и Уинсама и наткнулся на чью-то секретаршу.

— Флэндж, — сказал он. — Нет. — Секретарша принялась возражать. — Потом, — сказал Флэндж, повесил трубку и уселся рядом с Рокко, намереваясь до конца дня пить мускатель и слушать стереосистему стоимостью в 1000 долларов, которую заставила его купить Синди и которой, на памяти Флэнджа, она пользовалась разве что в качестве подставки для блюд с закусками или подносов с коктейлями. Синди являлась женой Флэнджа — миссис Флэндж, — и нет нужды говорить, что она не одобряла затею с мускателем. Впрочем, она не одобряла и самого Рокко Скварцоне. Да, собственно говоря, и любого из друзей своего мужа. «Не выпускай этих уродов из игровой комнаты, — могла завопить она, потрясая шейкером для коктейлей. — Ты долбаный член общества защиты животных, вот ты кто. Хотя сомневаюсь, что даже в этом обществе примут тех зверей, которых ты таскаешь домой». Флэнджу следовало бы ответить — хотя он этого никогда не делал — что-нибудь вроде: «Рокко Скварцоне не зверь, он мусорщик, который, помимо прочего, обожает Вивальди». Именно Вивальди — шестой концерт для скрипки с подзаголовком Il Piacere [26] — они и слушали, пока Синди бушевала наверху. У Флэнджа создалось впечатление, что она швыряет вещи. Временами он с интересом представлял себе, какой была бы жизнь без второго этажа, и удивлялся, как это люди умудряются обитать на ранчо или ютиться в одноуровневых квартирках, не впадая в безумную ярость — ну, примерно раз в год. Жилище самого Флэнджа было расположено на скале высоко над проливом. Постройку, смутно напоминавшую английский коттедж, соорудил в 20-х годах епископальный священник, контрабандно провозивший в Америку спиртное из Канады. Похоже, все жившие тогда на северном берегу Лонг-Айленда были в той или иной степени контрабандистами, поскольку кругом обнаруживались отмели и бухточки, проливчики и перешейки, о которых федералы не имели ни малейшего представления. Священник, должно быть, находил во всем этом своеобразную романтику: дом вырастал из-под земли, как большой мшистый курган, и цветом напоминал волосатого доисторического зверя. Внутри были кельи, потайные ходы и странные угловатые комнаты; а в подвале, куда попадали через игровую комнату, во все стороны расходились бесчисленные туннели, извивавшиеся, как щупальца спрута, и сплошь ведущие в тупики; обнаруживались водоотводы, заброшенные канализационные трубы, а иногда и потайные винные погреба. Деннис и Синди Флэндж жили в этом странном, покрытом мхом, почти естественном могильнике все семь лет брака, и сейчас Флэндж стал ощущать, что прикреплен к дому некой пуповиной, сплетенной из лишайника, осоки, дрока и утесника обыкновенного; он называл его утробой с видом на мир и в редкие минуты нежности напевал Синди песенку Ноэля Коуарда [27] — отчасти для того, чтобы напомнить о первых месяцах совместной жизни, отчасти просто как любовную песнь дому:

Впрочем, песни Ноэля Коуарда с реальностью, как правило, связаны мало, — Флэндж, раньше этого не знавший, быстро в этом убедился, — и если через семь лет выяснилось, что он не столько птичка в ветвях, сколько крот в норе, то виновата в этом была не столько его обитель, сколько Синди. Психоаналитик Флэнджа — тронутый и вечно пьяный мексиканец-нелегал по имени Джеронимо Диас, — разумеется, многое мог высказать по этому поводу. Раз в неделю Флэндж в течение пятидесяти минут выслушивал между порциями мартини громогласные рассуждения о своей матери. Тот факт, что за деньги, потраченные на эти сеансы, он мог купить любой автомобиль, породистого пса или одну из женщин на том отрезке Парк-авеню, который был виден из окна докторского офиса, волновал Флэнджа гораздо меньше, чем темное подозрение, что его каким-то образом надувают; возможно, это происходило из-за того, что он считал себя законным сыном своего поколения, и поскольку Фрейда это поколение впитало с молоком матери, Флэндж чувствовал, что ничего нового не узнаёт. Но иногда ночами, когда снег, который несло из Коннектикута через пролив, напоминанием хлестал в окно спальни, он ловил себя на том, что спал в позе зародыша; он заставал себя с поличным за кротоуподоблением, которое было не столько моделью поведения, сколько состоянием души, когда снежная буря не слышится вовсе, а храп жены представляется журчанием и капелью эмбриональной жидкости где-то за покровом одеяла, и даже тайный ритм пульса становится простым эхом стука сердца самого дома.

Джеронимо Диас был абсолютно безумен, но у него была милая и безобидная разновидность тихого помешательства, не соотносившаяся ни с одним из известных примеров сумасшествия, — Джеронимо невменяемо плавал в некой плазме иллюзий, глубоко убежденный, например, в том, что он Паганини, продавший душу дьяволу. В столе он держал бесценную скрипку Страдивари и, дабы доказать Флэнджу, что эта галлюцинация на самом деле реальна, пилил по струнам, извлекая жуткий сиплый скрежет, потом отшвыривал смычок и говорил: «Видишь? С тех пор как я заключил эту сделку — живой ноты не могу взять». И затем в течение всего сеанса читал себе вслух таблицы случайных чисел или списки бессмысленных слогов Эббингхауза, игнорируя все, что пытался рассказать ему Флэндж. Эти сеансы были невыносимы; контрапунктом к исповедям о неуклюжих юношеских сексуальных играх шли непрерывные «зап», «муг», «фад», «наф», «воб», и регулярно время от времени раздавалось звяканье и бульканье шейкера для мартини. Но Флэндж упорно приходил снова и снова; он понимал, что, раз уж обречен провести остаток дней в безжалостной реальности утробы именно этого дома и только с этой женой, ему нужна поддержка, а поддержкой ему служило ирреальное безумие Джеронимо. И кроме того, мартини шли бесплатно.

Помимо психоаналитика у Флэнджа была только одна отрада: море. Или пролив Лонг-Айленд, который временами достаточно приближался к образу шумной серой стихии, сохранившемуся у Флэнджа в памяти. В ранней юности он то ли где-то прочел, то ли от кого-то услышал, что море — это женщина, и метафора покорила его, в значительной степени сделав таким, каким он стал сейчас. Сначала она предопределила его трехлетнюю службу в качестве офицера связи на эсминце, который весь этот срок только и делал, что нес смертельно надоевшую всем, кроме Флэнджа, патрульно-пограничную службу, курсируя вверх-вниз, как песчинка в песочных часах, вдоль побережья Кореи. И она же, в конечном счете, заставила Флэнджа после демобилизации вытащить Синди из квартиры ее матери в Джексон Хайтс и найти дом у моря — вот эту большую, наполовину вросшую в землю халабуду на вершине скалы. Джеронимо довольно занудно растолковал ему, что поскольку вся жизнь зародилась из протоплазмы, которая сформировалась в морской воде, и поскольку затем формы жизни становились все более сложными, то морская вода выполняла функцию крови до тех пор, пока не появились кровяные шарики и масса прочего добавочного хлама, создавшего ту красную дрянь, которую мы имеем сейчас; а если это так, то, значит, море в буквальном смысле у нас в крови, и что еще более важно, море — в гораздо большей степени, чем земля, несмотря на популярность этого мотива — является истинным образом матери для всех нас. В этом месте Флэндж попытался вышибить своему психоаналитику мозги скрипкой Страдивари. «Но ты же сам сказал, что море — это женщина», — защищался Джеронимо, вспрыгивая на стол. «Chinga tu madre» [28] , — рычал разъяренный Флэндж. «Ага, — просиял Джеронимо, — вот об этом и речь».

Таким образом, бушующее, стонущее или просто плещущее в ста футах ниже окна спальни море было с Флэнджем в трудные периоды его жизни, которые случались всё чаще; миниатюрная копия Тихого океана, чья невообразимая тяжесть постоянно кренила память Флэнджа градусов на тридцать. Если богиня Фортуна держит под контролем всю повернутую к нам сторону Луны, то, значит, думал Флэндж, где-то в Тихом океане должна быть странная и особо чувствительная, мерно пульсирующая глубоководная область, бездонная расселина, оставшаяся, когда Луна оторвалась от Земли. Вот примерно в такой расселине памяти обитал в одиночестве своеобразный двойник Флэнджа: маленький эльф, дитя Фортуны, лишенный наследства отпрыск, юный и нахальный, самая соленая морская душа, какую только можно представить, — твердый подбородок, желваки на скулах при скорости ветра шестьдесят узлов в шторм, и в дерзко оскаленных белоснежных зубах зажата чудесно вписывающаяся в картину веточка шиповника; он стоит на мостике, пока в рубке акустика идет азартная игра, несет ночную вахту дежурного по кораблю вместе с сонным старшиной, верным рулевым и жутко сквернословящей радарной сменой, мчится в открытый океан за ущербной Луной по ее следу на водной поверхности. Правда, как ведет себя Луна в шторм на скорости в шестьдесят узлов — оставалось вопросом открытым. Но так ему это запомнилось: вот каким был Деннис Флэндж в расцвете лет без нынешних первичных признаков среднего возраста, и — что гораздо важнее — так далеко от Джексон Хайтс, как никто другой, хотя он и писал Синди каждый божий вечер. Впрочем, тогда его брак тоже был в расцвете, а сейчас у него выросло небольшое пивное брюшко, волосы начали выпадать, и Флэнджа до сих пор немного удивляло, почему это произошло, — так же как удивлял его Вивальди, повествующий об удовольствиях, и Рокко Скварцоне, булькающий своим мускателем.

На середине второй части в дверь позвонили, и Синди маленьким блондинистым терьером стремительно скатилась вниз на звонок, успев по дороге бросить злобный взгляд на Рокко и Флэнджа. То, что обнаружилось за открытой дверью, больше всего напоминало толстую и приземистую обезьяну в морской форме с похотливо-плотоядными глазками. Синди потрясенно выпучилась.

— Нет, — вырвалось у нее со стоном. — Поганый ублюдок.

— Кто там? — спросил Флэндж.

— Хряк Бодайн, вот кто, — ответила Синди в панике. — Через семь лет все тот же твой добрый сальноглазый придурковатый приятель Хряк Бодайн.