Рассказы (-)
Шрифт:
Меня зовут аристократом:
Смотри, пожалуй, вздор какой!
"Моя родословная", А. С. Пушкин
...Шел тысяча девятьсот сорок третий год. В далеком тылу - небольшой сибирский золотопромышленный прииск. Он залег, затаился в рассыпчатых стылокопотных буграх снега, его белесые свечи дыма, дрожа, тянулись над утрузшими крышами и пропадали в солнечной студености.
А вот и новое здание школы, одноэтажное, сложенное из кругляков лиственницы, с шеренгой просторных окон, с приснежен-ным высоким крыльцом из добротных широких плах. В одном из классов - урок арифметики. У длинной черной доски молодая учительница. В ее руке крепко зажат мелок, он резво потюкивал-поклевывал черную гладь доски.
Учительница, качнув темными, коротко подстриженными волосами, обернулась к ребятам:
– Внимание. Ита-ак, берем числительное первой дроби, - ее бледное лицо слегка зарозовело, приподнимаясь к примеру, только что начертанному, умножа-аем на знаменатель второ-ой и получаем... Матросова! что ты там вечно копаешься... Я для кого объясняю?
Матросова Екатерина, плотная с туго-толстенькой пшеничной косою девочка, замерла, из-под ровной непрореженной челки уставилась на учительницу.
– Матросова, я вижу, ты давно все поняла, повтори, пожалуйста, всему классу, как ты будешь работать с дробью дальше? Встань, встань, не стесняйся. Мы слушаем...
Екатерина медленно вытянулась из-за парты и своими большущими зеленоватыми глазами потаращилась на доску; лицо ее набрякло хмуростью, она приспустила голову и не смотрела в ждущее лицо учительницы. Крепенький, с чернильным пятном, палец ее заскреб парту, глаза неуверенно вернулись к доске.
– Бере-ем, - заугадывала она, - берем число первого числа... число... хм, число...
В классе началось поощрительное прысканье.
Екатерина затравленно повела глазами и затеребила-затеребила край парты.
– Хорошо, Матросова! Нам ясно, Матросова, молодец, - щурила голубой морозный глаз учительница.
– Так мы с тобой замечательно дождемся... звонка. Садись, пожалуйста. Садись, говорю, - и учительница энергично обратилась к оживленному классу:
– Все, тишина! Таким образом, дети, - подняла она руку с мелком, после умножения числителя первой дроби... Сапрыкин! Что еще за новости? Что ты там потерял? Может, продолжишь?
– Умножаем знаменатель, тоись, на знаменатель другой!
– с молодецкой готовностью отбарабанил шустрый парнишка, выныривая из-под парты с зажатой в руке разрисованной промокашкой.
– И получается...
– Достаточно, Борис. Верно! Садись.
Учительница, мельком глянув на все еще рдеющее лицо Матросовой, продолжила урок.
Екатерина, успокоившись, сидела прямо, смирно, примерно. Багряные мочки ушей еще выдавали минуту назад пережитый стыд; она смотрела, морща тонкие брови, в строгий рот учительницы.
Уже хорошенько изучены родинка на ее щеке, золотистая заколка в темных волосах; оценен приталенный жакет...
Должно, те-еплая кофта...
– позавидовала Катька.
А еще она знала точно, когда учительница, Анна Ильинична, сердится, она любит смотреть долго, щурить глаз и не сморгнуть... А еще... На Катьку навалилась все та же ненавистная дремота, утяжелило голову все одно и то же раздумье: отколупнуть? Совсем чуточку... Нельзя, ну и так уж, сколько раз... Если только самую, самую чуточку...
Это запах булочки школьной - она спрятана в парте, в матерчатой сумке, - этот теплый запах мутил, кружил Екатеринину голову, смаривал веки... Нет, нет, ни за что! Разве можно так, ну? Ну и что, что мама всегда наказывает: ешь, съедай, доча, сама. Что тебе, доча, стакан киселя-то? Съедай, да и все...
Мама такая усталая, бледная приходит из своей пошивочной мастерской.
Все шьют, шьют и шьют там ватники, рукавицы с пальцем указательным, ушанки. Все на фронт. Чтоб наши скорее победили.
Мама теперь остерегается даже быстро наклоняться. Мыла пол и чуть не уронила этажерку. Так, маму мотнуло. Сама только засмеялась: батюшки, ровно пьяная...
А вдруг, вдруг вообще - мама умрет! Такая стала...
– забеспокоилась Катька.
– А я... я с пустыми руками?!
Дома Екатерина отстаивала свое право мыть пол, ходить за водой с ведерком, делать постирушки, приносить пахучие тяжеленькие полешки. Странная мамочка, все-то - я сама, я сама... Вредная какая! Вот напишу папе, будет знать... Нет! Не буду отколупывать.
Екатерина сидела по-прежнему послушно, как и ее подружка, Зойка, соседка по парте, рыжая коротышка.
Екатерина смотрела в самые глаза учительницы, а аромат булочки такой невыносимый, прямо волшебный!
– все шел и шел в самые ноздри.
Узкие Катькины ноздри - паршивцы такие! Жадины!
– не желали слушаться ее сердца, которым она изо всех сил отстранялась от неумолимого сладкого запаха...
"Я чуточку... ну, честное слово, самую чуточку", - зашептала Екатерина. Дроби учительницы та-ам, далеко. У самой доски.
Екатеринина рука заволновалась, заегозила у потертого края парты...
Честное слово, честное пионерское... совсем маленькую чуточку. Рука спряталась в парту...
Веснушчатая соседка настороженно покосилась в сторону Екатерининой руки.
Екатерина копошливо рылась, и-и... вот уже поджаристая сдобная кроха на влажном языке ее, - и тут же истаяла...
Учительница, объясняя очередной пример, поневоле цеплялась своим голубым взглядом на эту Матросову... Какое лицо тупое у этой девочки. Не может посидеть спокойно! Кто таких воспитывает... Спрашивается, что лазит в парту. Такие выразительные глаза и такие глупые... Придется с этой девочкой повозиться, - заключила учительница (новенькая на прииске) и резко повернулась к доске.
Частая мешанина, мельтешение в глазах слепящих предметов заставило ее опереться на руку с мелом, другой ухватиться за низ доски.
Тягостный звон в затылке, ударившая слепота...
Она пересилила, устояла, привычно пережидая слабость, глухоту.
Поправила рукой с мелком аккуратную прядь на влажном лбу.
Ну хватит, все... И через минуту мел в руке учительницы застрекотал дальше.
Учительница научилась не обращать внимание на эти противные вещи недоедания. Остаточные - вязкость голоса и дрожание колен еще некоторое время мешали. В эти минуты была забыта и невнимательная ученица.