Чтение онлайн

Теперь все нужно начинать сначала! Не хлюпать носом, гнать из души одиночество, один — погибнешь! Собрать оставшихся на стоянке и пока поутихнуть… И — беречь себя! Другого взамен не родят! А возьмут, как волка, загонят в угол, поставят к стенке — пли! — и станет человечество на одного меньше!

Михайла скрипуче рассмеялся, откашлялся, провел ладонью по горячей, заросшей щетиной щеке и молодцевато расправил подсохшие усы.

Все у него отняли: отца, богатство, земли, жену, свободу, и сам пока выбит из седла. Он потому и создал банду и стал главарем, чтобы, если и не вернуть все это, то хотя бы жестоко отомстить.

Вот он, жив! И сидит сейчас на камне, на свободе, один, Михайла Кривобоков, подъесаул казачьего войска Уральского! Лови, матрос Жемчужный, казачьего офицера, — выкуси, подпруга слаба!

На Кривобокова накатила гордость за себя и та бесшабашная веселость, когда кажется, что весь мир и вся степь принадлежит тебе, а посему что ж хорониться и волком выть.

Да и то, он — сам по себе, здоровый, буйнокровный, казак, — не из голытьбы какой-нибудь, и землю, что на него с рождения приписана, никому не отдаст за здорово живешь — любого уничтожит и вернет.

А убивать ему уже привычно. Убивать просто: пуля, сабля, петля и кулак — все сподручно. Хорошо убивать скопом и смотреть в глаза поверженных и читать в них мольбу о пощаде.

Грабить — законное право сильного, а возвращать отнятое — тем паче. Церемонии тут не в почете. Не парад.

Эх, ему бы сейчас войско казачье, собранное в кулак, он бы двинул полки вкруговую крушить, жечь, уничтожать человечество, ту голытьбу, что встала под красное знамя!

Кривобоков задохнулся от ненависти и злобы, откашлялся и понял, что говорит вслух.

Устал думать, оглох от самогона, изнервничался от самоутешений. Все равно того, что он представлял себе, не будет!

Кривобоков сполз с камня, притулился к его холодному боку спиной и положил голову на него, как на плаху.

Задремал.

Он видел сквозь дремотную дымку свободные далекие Тургайские степи, где нет его врагов, нет краснозвездных дозорных и нет матроса Жемчужного, который гоняется за ним вот уже два года.

Там все другое — и ковыли, и дороги, и небо, и облака. Там ветер дует в спину, подгоняет: скачи, мол, дальше…

В голове пронеслось: «А куда дальше? Дальше — некуда».

Он вздрогнул от этой мысли и, сразу проснувшись, услышал, как где-то за березой тяжело зашелестели намокшие травы.

Там кто-то пыхтел, раздвигая их, продирался.

Михайла Кривобоков, чуя опасность, открыл один глаз, задергал усом, прислушался.

Шелестело.

Кривобоков выхватил маузер и направил его под колышащие метелки овсюга.

«Кабан? — подумал он, но, оглядев березы, камни, родничок и травы, успокоился: — Откуда здесь кабанам быть — ни реки, ни камышей».

Он встал во весь рост за березу, прикрываясь оружием, не боялся, что его могут подстрелить. Подождал.

Из травы не стреляли.

Тогда он зло выкрикнул, туда, где продолжали болтаться метелки овсюга:

— Вылезай кто, мать твою разэтак!

Из травы послышалось:

— А это я, Михайл Маркелыч! Я ведь это. Как, значит, уговаривались. Все выглядал, кто, мол, с конем? А вдруг?..

Из травы выполз на карачках и поднял свое тщедушное тело растрепанный мужичонка с куцей бородкой на лице, бывший кривобоковский работник Епишкин.

— Ты что же это, сучья морда, запаздываешь?

Епишкин натянул до бровей картузик и с кашлем вздохнул…

— Дак ить со страхом добирался. Меж двух огней мы. И свой подстрелит, и чужой не погладит.

Кривобоков приказал:

— Садись. Выпей. Пешком шел?

Епишкин жадно прильнул к самогону, потом, когда Кривобоков похлопал его по плечу, оторвался, прислонил бутыль к камню, обтер рукавом бороденку, ответил:

— Шагал…

— Никто тебя не видел?

— М-м… Особливо никто. Так… бабешки попадались за станицей в поле.

Кривобоков разглядывал, что у него за пазухой, нервно гадал; пусто или есть кое-что?

— Батины сбережения принес?

Епишкин развел руками.

Кривобоков больно схватил его за плечо.

— Может быть, ты перепутал? Под тополем за баней, четвертый корень.

Епишкин перекрестился:

— Вот те крест, скажу как на духу. Ночью искал, ножом землю рыл под корнем. Не нашел пока.

Кривобоков зашелся в крике:

— Читай молитву, пес!

Епишкин бухнулся на колени, испуганно взглянул исподлобья:

— Какую?

— Читай вечернюю!

Так же глядя снизу в глаза Михайле, Епишкин старательно и благоговейно прочитал:

— Огради мя, господи, силою честного и животворящего твоего света и сохрани меня от всякого зла…

— Хватит. Верю. Рассказывай, как там и что?..

Епишкин успокоился, покосил глазом на бутыль и, покашляв, затараторил:

— Днем я по много раз любовался на тополь-то, да разве ж развернешься? Кругом колгота. В доме-то… Красной Армии штыки, чай, найдутся. Понаселились. С конями, с гармошками…

— Ну, а ты?

Епишкин заулыбался.

— А я у них опять же вроде за управляющего, как у Маркела Степановича прежде. Хе-хе.

Кривобоков сжал кулаки, вспомнив расстрелянного отца, есаула: «Старика не пожалели».

— Ну, а Евдокия?

— Евдокия что! Евдокия Лаврентьевна законом к Ваське Оглоблину перебралась. Дом, вишь ли, новый ставят. Вчера камыш ходили рубить.

Значит, тогда при налете, он только ранил Ваську, но не убил?! И Евдокия-жена теперь с ним…

— Стерва…

Епишкин не расслышал шепота Кривобокова, но на всякий случай поддакнул:

— Знамо дело.

Кривобоков помолчал, кусая руку, потом неожиданно закричал:

— Слушай сюда! Епишкин, ты сможешь хоть раз привести ко мне сына?!

Епишкин перекрестился:

— Что ты, что ты! Как я могу, помилуй, Михайл Маркелыч. Да Евдокия Лаврентьевна смотрит за ним пуще глаза. Суматошное дело! Да и на след это самое дело чего доброго наведет.

Кривобоков и сам знал, что увидеть сына никак невозможно, в бессильной ярости выдохнул: — У-ух! — и непонятно было, к кому это относится: к Евдокии, что смотрит за сыном пуще глаза, к Епишкину, что тот в этом деле не подмога, или к нему самому.