Чтение онлайн

Через двадцать минут всё повторилось. Мы вливали в неё воду. Её рвало. Потом снова уголь. Снова рвота. Снова белки.

Это продолжалось почти два часа. В комнате стоял кислый запах, несмотря на открытые окна. Мария Борисовна уже не могла говорить, она лишь тихо стонала, повисая на руках Анны Тимофеевны, как тряпичная кукла. Её кожа стала холодной и липкой, пульс частил так, что я едва мог его сосчитать.

Когда всё закончилось, она без сил рухнула на подушки.

— Пока всё, — сказал я. — Примерно через полчаса тебя напоят бульоном и надо будет поспать.

Мария Борисовна без сил еле-еле обозначила кивок, после чего закрыла глаза.

Я даже не думал, что этот процесс так на меня подействует. Всё-таки сознание у меня не шестнадцатилетнего юнца, а взрослого мужчины. Тем не менее я чувствовал, как у меня дрожат колени.

Я и Ярослав вышли из покоев, давая холопкам переодеть Марию Борисовну и снова сменить постельное белье.

— Ну ты и зверь, Митрий, — тихо сказал Ярослав. — Я видел, как людей пытают. Но чтобы так… лечили…

— Яд лаской не выманишь, — ответил я. И ухмыльнувшись добавил. — Вижу, ты уже забыл о тех днях, когда я тебе ногу вправлял. Тогда ты кричал погромче…

— То я, — перебил меня слава. — А то женщина.

С этим было не поспорить…

Ночь была долгой. Я почти не сомкнул глаз. Каждые полчаса она просыпалась от боли в животе, стонала, и у меня не было никаких средств, чтобы хоть как-то облегчить её состояние.

Было тяжело смотреть на боль и страдание этой девушки. А к утру Марию Борисовну начало трясти. Озноб бил такой, что зубы стучали.

— Холодно… — бредила она. — Мама, холодно… Ваня, где ты?

— Жар поднимается, — констатировал я, трогая её лоб.

— Это плохо? — спросила Анна испуганно.

— Ничего хорошего, — ответил я, при этом осознавая, что организм понял, что в него вторглись, и начал драться. Это было хорошо. Значит, силы есть.

Я развёл уксус в воде и объяснил Анне, чтоб она поручила холопкам обтирать тело Марии Борисовны для сбития жара. На второй день температура держалась. Она горела, бредила, металась на постели. Её обтирали, давали пить отвары ромашки и мяты, которые по моей просьбе заваривала Анна.

Новости из внешнего мира в нашу добровольную тюрьму просачивались скупо. Приносил их в основном Ярослав, который мотался между теремом княгини и пыточными подвалами, где сейчас, судя по всему, было жарко.

— Дядя Василий с Тверским лютуют, — рассказывал он шёпотом. — Всех старых слуг вывернули наизнанку. Трясут их так, что пух летит. Обыски идут по всему дворцу.

— И что? — спросил я. — Нашли что-нибудь?

— Пока глухо, — поморщился Ярослав. — Слуги божатся, что ничего не знают. Клянутся крестом, иконами, матерью. Франческо тоже молчит. Сидит в темнице, зыркает на всех волком и твердит, что он подданный Папы и его нельзя трогать. Но дядя Вася сказал, что, если надо будет, он из него не только признание, но и душу вытрясет.

Иногда Мария Борисовна открывала глаза, смотрела на меня пустым взглядом и шептала что-то невнятное. Потом снова проваливалась в беспамятство.

Пульс был слабым, нитевидным. Сердце билось так, словно вот-вот остановится. Кожа стала восковой, почти прозрачной. Под глазами темнели круги, губы потрескались и побелели.

— «Ну, давай же, Маша, давай. Держись…»

Кажется, я ошибся в оценке состояния княжны. И отрава уже нанесла непоправимый вред внутренним органам.

— Как она? — шёпотом спросила Анна, подходя к постели.

— Плохо, — честно ответил я. — Жар не спадает. Пульс слабеет. Если сегодня не станет лучше…

— Митрий, — позвала меня Шуйская. — Ярослав передал… Михаил Борисович требует вернуть Франческо из темницы. Говорит, что ты убиваешь его сестру своим лечением, и только итальянец может её спасти.

— Как он узнал о том, что происходит?

— Он поймал мою холопку, которая ходила до колодца и учинил расспрос. — Она сделала паузу. — Я уже распорядилась отослать её и на конюшне всыпать несколько ударов. Забыла дурёха, кому служит…

Я не стал ничего говорить о судьбе холопки, которая попала меж двух огней. Ведь, если разобраться, она что, должна была врать Великому князю Тверскому?

Но не это было сейчас главным, я услышал имя Франческо… Его сейчас никак нельзя было возвращать. Те методы, которыми я лечил Великую княгиню… их никто не использовал.

Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.

— Где Василий Федорович?

— Он сейчас с Тверским. Пытается его убедить дать тебе ещё время. Но… вряд ли у него что-то получится.

Через несколько часов дверь распахнулась, и на пороге возник Ярослав.

— Митрий! — позвал он. — Тебя срочно вызывает Великий князь.

— Иван Васильевич? — уточнил я, ведь ещё был Тверской…

— Да. Он в своих покоях. Велел немедленно доставить тебя к нему. И… — Ярослав замялся. — И Тверской там. С какими-то боярами.

— Блядь, — выругался я.

Анна схватила меня за рукав.

— Митрий, он спросит почему ей хуже. Что ты ему скажешь?

Я посмотрел на неё.

— Правду. Что ещё мне остаётся?

Мы быстрым шагом шли по коридорам Кремля, как вдруг услышали голос Шуйского.

— Сто-ять! — окликнул он нас. Увидев, что мы остановились, он подошёл к нам. — Вы куда это направились без меня. Совсем жизнь не дорога? — Он посмотрел на меня и покачал головой, потом перевёл взгляд на Ярослава. — Ну ладно Митрий, ничего не знает о здешний порядках, но ты-то о чём думал?

— Эм, — нахмурился Ярослав, — прости, дядя.

— Ладно, потом поговорим, — сказал он, и перевёл взгляд на меня. — Что с Марией Борисовной?

— Плохо.

— Насколько? — напрягся он.

— Если сегодня проживёт, то выживет, а если…

В этот момент Шуйский дёрнулся и закрыл мне рот ладонью.

— Не смей произносить этих слов вслух! Запомни, даже у стен есть уши, тем более в Кремле. Понял? — Я кивнул, после чего он убрал руку. — А теперь слушай и запоминай. Хорошо запоминай, что говорить Великому князю. — Она выпила много отравы, но коли дух её силён, сдюжит и будет жить. Молиться за неё надо повсеместно, и если Бог услышит наши молитвы, то поможет. Со своей же стороны я делаю всё, что можно. — Запомнил?