Чтение онлайн

Профессор извивается жопой. Туфля в ней забавно качается вправо и влево. Беру свою пилку. Неожиданно и резко по его члену — раз! Готово! Шадхов орет от боли. Орет от ужаса:

— А-а-а-а! Сука! Блядь! — давится он ругательствами. Булькает, хлюпает слюной, руками хватается за свой обезображенный орган.

— Да знаю я. Я такая. Я — знаю, — приговариваю я и режу ему глотку.

В который уж раз дивлюсь тому, что я — знатный мясник. Но эмоций, к сожалению, не лишенный. Меня немножко трясет. Руки и ноги — нехороший тремор.

Иду в ванную. Моюсь. Приятная теплая водичка. Она меня успокаивает. Беру кусок мыла. Неплохо пахнет. Намыливаюсь, мягкая пенка на моей коже. Ни с того и ни с сего вдруг вспоминаю исторический факт: в концлагере «Вороний мост» офицеры под местной анестезией отрезали самым красивым узницам руки и ноги. Некоторым только ноги. Полностью «обесчлененные» девушки назывались подушками, а наполовину — те, что оставались с руками, — полуподушками. Холеные офицеры собирали их целые коллекции. Кормили их. Поили. Гладили. Использовали за это, конечно — бесплатной заботы же не бывает. Клали их рядком и — давай по очереди. В эту тык и в эту тык. Обменивались ими, как марками. Развлекались как могли, в холодное военное время.

«Сохраните меня в чистоте и непорочности — девы иерусалимские», — молюсь я, подходя к несчастному Шадхову. Выдергиваю туфлю из его жопы — золотая шпилька в стразах и дерьме…

«Старый засранец! Только не ври, что тебе было неприятно! Мне даже показалось, что, когда я его отрезала, ты эякулировал! Такого ты еще не испытывал! Дряхлая вонючка! Или же это лишь моя буйная фантазия?»

— ворчу я. Не знаю. Но вот то, что ты, Нора Рай, разговариваешь с умершими, — это действительно попахивает клиникой. А еще с собой разговаривать — тоже, знаешь ли, никудышный признак. Пойду помоюсь. Еще разик. Вместе с туфелькой своей любимой. Потом вернусь домой и меня окружит всеобщее молчание. Я уже не завидую Теду Банди — я все про него поняла: не обладал он никакой изворотливостью. И даже особенно не заботился об осторожности. Невидимка-полубог: он так же, как и я, до поры до времени на фиг не был нужен ни социальным институтам, ни остальным сообществам, собратьям, индивидуумам и прочим.

У меня зазвонил телефон. Угадайте: «Кто?» С трех раз… Ага — она, она — Ядвига… Порочное дитя, присосавшееся ко мне так же, как и я к ней. Она и я — мы друг друга избегаем, тянемся. Мы друг друга — любим-ненавидим. Она пакостная и завистливая, великодушная, лживая и честная. Она всегда готова меня подставить и всегда готова меня спасти. «Когда-нибудь, в старости, мы будем жить вместе», — периодически напоминаю ей я и глажу по волосам. «Мы будем двумя мерзопакостными, шаркающими старушками. Моя родимая, моя ранимая Ядвига — душа твоя и мысли — нежные цветы, что для обороны своей хрупкости надежно поросли шипами».

Занятые увлекательной работой, ее родители мечтали, чтобы она была хорошо образованна. Потому она торчала в элитном интернате, среди конченых, избалованных психов, никому не нужных, брошенных на заботу коллектива выблядков. Тщедушную, противненькую Ядвигу нянечки, воспитатели и преподаватели терпеть не могли. В шестилетием возрасте за какую-то крошечную провинность самая красивая воспитательница отодрала Ядвигу за ухо с такой силой, что у нее пошла кровь из мочки и остался шрам. Ядвига, не понимая истоков этой агрессии, обиду свою никак не могла позабыть. Рассказать же о случившемся кому-либо, поделиться своим переживанием и поплакаться ей почему-то казалось делом стыдным. Злость свою она в себе держала долго и не успокоилась, пока во время тихого часа не пробралась в комнату воспитательницы и не нассала в ящик с ее вещами, что та по неосторожности забыла запереть.

Ядвига была маленькой гадиной, затравленным зверенышем, искалеченным котенком — она била все, что могла избить. Вступала в схватку даже тогда, когда силы были явно неравны. Кусалась, царапалась, плевалась — изо всех своих немощных сил. Синяки, ссадины, вывихи были для нее — привычны. Практика драки у нее была большая — наяву выучила самые болезненные, слабые места человеческого тела. Подрастая, поняла, что ей даже не надо изображать из себя крутую, она ею и является — отдубасить какую-нибудь домашнюю курицу, выросшую в уюте и тепле, при мамочке, да при папочке, не составляло для нее никакого труда. И более того — ей это нравилось.

После какой-нибудь очередной стычки, которую Ядвига устраивала раз в месяц — это точно, она неизменно мне каялась в том, что пора бы ей расстаться с этой глупой детской привычкой.

Многозначительную выдерживала паузу и пускалась в пространное рассуждение о том, чем именно она сможет заменить это удовольствие, что уже привыкла получать в таком виде.

Вот и в этот раз взбудораженный голос Ядвиги вещал:

— Короче, я не занимаюсь оправданием, но она первая на меня напала.

— ????

— Ну ладно. Сучка эта не напала, она просто косо на меня посмотрела. А у меня, понимаешь, настроение в этот вечер было — омерзительное, даже не помню, кто мне его испортил, так что не хуй было ей на меня пялиться!

— Хватит оправдываться, — равнодушно говорю я и готовлюсь к обстоятельному рассказу Ядвиги о ее подвигах. Мне — не привыкать.

— Так вот, я выждала момент, пошла за ней в туалет, — продолжает Ядвига, — благо, что там никого не было, — подошла сзади и схватила за патлы. Ебанула со всей силы башкой ее о кафель — так, что у нее кровь пошла носом. Выхожу спокойно, иду к барной стойке начинаю пить свой «мохито». И вдруг замечаю, что идет эта красавица, а с ней какой-то суслик татуированный. Девочка зажимает нос, вся в слезах и показывает на меня пальцем. Возлюбленный ее подходит ко мне, толкает в плечо, сильно толкает, так, что я чуть не падаю со стула: «Ты что же, сучка, такое вытворяешь?» — орет он, перекрикивая шум и музыку. «Ну так чё, пойдем выйдем?» — говорю я ему. Он смотрит на меня, и у него явно происходит сбой в системе: перед ним стоит девка, без пяти минут красотка, и вот так вот с ним резко, как мужик, разговаривает. Секунду-другую он колеблется. А вокруг нас — уже толпища, и все — пялятся. Девка хнычет — ждет отмщения: «Ну бля, пойдем, убогая», — говорит мне этот суслик. «Не по-мужски так с девушкой разговаривать», — говорю ему я. «Ты, ты — сучка!» — срываясь на истерику, орет его краля и пытается меня стукнуть.

Я направляюсь к выходу. Он идет за мной, девка за ним. Выходим на улицу. Темно, легкий морозец. «Может, извинишься?» — спрашивает меня этот хилый. «Да, мне ее извинения на хрен не нужны! — верещит эта потаскушка. — Врежь ей по ее раскрашенной физии!» Мужик смотрит на меня, колеблется, я улыбаюсь. Он подходит ближе и вдруг хватает меня за волосы бьет лбом о коленку. У меня просто искры из глаз посыпались!!!

— Ядвига, короче, ты победила, — останавливаю я насыщенную внутренними диалогами и экспрессией ее исповедь.

— Ты еще спрашиваешь?

— Понятно, но тебе, подруга, пришлось нелегко.

— Да, представляешь, нос весь распух, выгляжу не лучше битого боксера. А мне срочно нужно в Питер. Может, со мной? В качестве медсестры и группы-поддержки?

— Извини, подруга, не имею лишних средств, — ответила ей я.

— М-да? Жалко… Ладненько, извини, что разбудила.

— Ничего, я тебе это припомню. А на нос свой льду и яда какого-нибудь налей.

Вдохновленная словом «Петербург», пытаясь заснуть, предаюсь воспоминаниям об одном из жителей этого города, что позапрошлым летом в Москву приезжал постоянно.

Мне было с ним не весело. Но и не скучно. Как-то просторно. Петербуржец этот безо всяких усилий «затащил меня в постель» — так вот пошло он выражался, что я могу поделать.

Я познакомилась с ним в тот период, когда переживала тот памятный разрыв с человеком, имя которого предпочитаю не вспоминать, да уже и не помню. Спустя всего лишь три дня с нашей первой встречи петербуржец признался в любви. Признание это было адресовано не совсем мне. Он признался мне в том, что давно влюблен в другую. Это было для меня неприятной неожиданностью. Все-таки мне хотелось думать, что петербуржец хотя бы немножечко, но мною увлечен. Оказалось иначе. Он искреннюю и душераздирающую мне рассказал историю о том, как жил с девушкой и была она ему ни так и ни сяк. Однажды он добровольно по собственной инициативе решил с ней расстаться.