Чтение онлайн

Он опускает глаза, но я так и не дождался в них проблеска раскаяния. Плохой знак, очень плохой.

— Парень, — кладу руку на его плечо и сжимаю пальцы. — Я не обещал, что мы станем убивать всех, кто подвернется под руку. Если ты понял меня именно так, в этом есть моя вина. И клянусь, я разделю ее с тобой. И постараюсь исправить то, что натворил. Вот только тебе придется сделать это тоже.

— Что? — он настороженно вскидывает глаза.

— Зуб донес о нас госпоже. И пойдет дальше, пока не добьется своего. Ты знаешь, что ты должен сделать.

— Нет. Нет! Он был другом моего брата!

— Ты сделаешь это сам, — твердо говорю я, впиваясь в него взглядом, и еще крепче стискиваю его плечо. — И в следующий раз, открывая рот, ты задумаешься, прежде чем убить кого-либо еще своим языком.

— Нет! Вепрь, прошу, нет! — в глазах парнишки отражается настоящий ужас, и он опускается на колени, словно я ему господин. — Не заставляй меня!

— Либо ты заставишь замолчать его, — говорю я безжалостно, — либо он погубит нас всех.

Плечи Акулы вздрагивают, начинает дрожать подбородок. Он еще слишком юн, чтобы держать чувства в узде. Я зря доверился ему.

И вообще все было зря. День за днем, ночь за ночью я проклинаю себя за то, что сам развязал язык прежде, чем убедился, что Вель родит сына. Все эти смерти — на моих руках.

Акула еще некоторое время пытается справиться с безмолвной истерикой, а затем обреченно поднимается и склоняет голову.

К Зубу мы приходим в ночи, пока Щуп по моей просьбе отвлекает дозорных. Предатель ночует в одиночестве: один его напарник по бараку сегодня в дозоре, второй — вероятно, у полюбившейся женщины. Не теряя времени, я обхватываю одной рукой челюсти спящего, а другой заталкиваю ему в рот кляп еще до того, как он успевает окончательно проснуться. Зуб глухо мычит и пытается вырваться, но куда там.

— Не медли, — тихо говорю я Акуле.

По щекам парня катятся слезы: я вижу их даже в темноте барака. Но он послушно достает спрятанную за пазухой веревку из соломы, надерганной из тюфяков. Встает на скрипучий деревянный стул и привязывает веревку одним концом к потолочной балке. На другом конце заранее сделана скользящая петля. Окинув взглядом дело собственных рук, Акула на миг замирает.

— Давай, — подгоняю я. — Не думай долго.

Пока я удерживаю сзади руки брыкающегося изо всех сил Зуба, Акула с реками слез на щеках перехватывает его за пояс и пытается поставить на стул. Но Зуб лягается так отчаянно, что едва не переворачивает стул раньше времени. Накинуть петлю ему на шею оказывается непросто, но Акула справляется и с этим.

— Прости, — сквозь сдерживаемые всхлипы произносит он, глядя в полные ужаса глаза предателя. — Это я погубил тебя.

Зуб душераздирающе мычит, вертит головой и теперь пытается удержаться ногами на спасительном стуле, но Акула, встретившись со мной взглядом, убирает последнюю опору из-под ног предателя.

Несколько конвульсивных движений — и все кончено. Я осторожно убираю изо рта мертвеца кляп и выбрасываю за распахнутое окно, где он вскоре размокнет под дождем.

На моей совести еще одна смерть. И еще один человек, который отныне меня ненавидит всей душой.

Благодаря Щупу, что все так же отвлекает дозорных, мы расходимся незамеченными, как и вошли.

Утро в бараках начинается с новости о том, что один из нас повесился, не выдержав бремени рабства. А вечером того же дня я собираю у себя посвященных — в последний раз — и сообщаю, что наш план отменяется. И если кто-либо вздумает участвовать в заговорах за моей спиной — найду зачинщика, выпущу ему кишки и на них же повешу.

В тесной комнате повисает мертвая тишина. Кожей ощущаю непонимание, обиду и удушающую ненависть, которая льется сейчас на меня из каждой пары глаз.

Но так будет лучше. Я начну все сначала лишь тогда, когда буду готов.

Конец первой части

Комментарий к Глава 47. Отступление Да, понимаю, что “первая часть” в 47 глав выглядит странно (думаю, что в будущем, когда допишу работу, разобью ее на более мелкие смысловые части при более глубоком редактировании), но иначе не получается: следующая часть будет нести уже совсем другую эмоциональную окраску, а трудности героев приобретут другой акцент. Да и определенный кусок времени придется пропустить.

Хочу успокоить (и читателей, и прежде всего себя): следующая часть ожидается не такой длинной и громоздкой, как первая, хотя и будет насыщена событиями.

Ну, по крайней мере, я на это надеюсь :)

====== Часть II. Глава 48. Перед грозой ======

Комментарий к Часть II. Глава 48. Перед грозой глава пока не бечена

Мертвенно-белый мрамор маленького надгробия не отпускает из плена застывший взгляд, пронизывает могильным холодом замершие, негнущиеся пальцы. Если меня никто не трогает, я могу часами сидеть в этой отдаленной части роскошного сада в странном оцепенении, не ощущая течения времени, свободная от мирских мыслей и совершенно пустая, словно моя душа на время расстается с телом и улетает в иные пространства — туда, куда людям из плоти и крови пути нет.

В старинном фамильном склепе семьи Адальяро покоятся с миром останки людей, которых я не знала при жизни: старший брат моего мужа дон Фернандо, их отец и возлюбленный супруг моей свекрови дон Алессандро, его брат Родриго, умерший в отрочестве, их отец дон Рикардо, погребенный рядом с бабушкой Диего донной Адорой… В склепе много других надгробий и имен, некоторые из них уже полустерты и, возможно, давно забыты.

Вот только моему малышу Максимилиану не нашлось места в холодных, неприветливых стенах родового склепа. Некрещеному и не получившему ангельского имени, кроме того, которым мысленно нарекла его я, ему пришлось упокоиться снаружи, среди мягкой зеленой травы семейного кладбища.

Изабель настояла на этом: кладбище предназначалось для слуг, у которых не было своего дома, для рабов, бастардов — если такая неприятность случалась в благородном семействе — и детей, умерших во младенчестве, не успев получить благословение Творца. А я не могла возражать: в то время у меня не оставалось сил бороться. Потеряв свое третье дитя на седьмом месяце тягости, я едва могла дышать и несколько дней находилась между жизнью и смертью — с онемевшими руками и ногами, помутившимся разумом и нехорошей горячкой во всем теле.

С трудом выныривая из вязкого небытия, я буквально заставляла себя делать вдох за вдохом, приподнимая и опуская тяжелую, словно окаменевшую грудь, и силой заблудившейся в горе мысли заставляла свое сердце биться, хотя мне очень хотелось уйти — обратно в спасительное небытие. Но за мою жизнь якорями цеплялись Габи и маленький Сандро. И дон Сальвадоре, и Лей говорили потом, что случилось настоящее чудо: жизнь вернулась в тело, которому по всем законам природы полагалось умереть.

Мой ребенок принял на себя мою смерть.