Чтение онлайн

Разумеется, я не тешил себя надеждой, что мне удастся долго удерживать город в изоляции. Торговые подводы, путешественники, желавшие попасть в порт, а оттуда в Аверленд, почтовые кареты и патрули, попадающие в Кастаделлу, невольно оказываются заложниками повстанцев и не могут покинуть пределов города.

Но так не будет продолжаться вечно.

В жарком воздухе жемчужины полуострова пахнет близкой войной.

«Слишком рано», — проносится в голове, когда я объезжаю отряды ополчения, наблюдаю за муштрой новобранцев, просматриваю отчеты о количестве оружия, снабжения, солдат, верховых лошадей и боевых формирований.

К нам продолжает стекаться подкрепление со стороны горцев, кочевников, Лиама и граничащих с Кастаделлой южных деревень. День ото дня армия повстанцев становится больше и сильнее, хотя недовольство неопределенностью и желание вернуться домой, в родные края, захлестывает людей с головой.

Однако во мне нет уверенности, что с этой «армией» я могу одержать победу против регулярных войск Саллиды.

Мы предприняли шаг на упреждение — и во все уголки страны, включая столицу, разосланы лазутчики, призванные слоняться по городам, отираться на невольничьих рынках, невзначай заводить беседы с рабами и тайно нести весть о случившемся в Кастаделле и грядущем всеобщем освобождении. Тихая война в тылу врага может принести не меньше плодов, чем открытая война на поле брани.

Выстоим ли мы в этой открытой войне?..

Миновало всего полмесяца с тех пор, как город стал нашим. Отправленная на север галера, будучи одной из самых быстроходных, достигнет берегов Аверленда не ранее чем через неделю. А уж сколько придется ждать решения его величества и — да смилуются боги! — помощи северян, не берусь даже предположить.

В Сенате до сих пор бушуют страсти. Иные требования нижней палаты граничат с безумием — выгнать господ из их домов в резервации, сжечь поместья, лишить потомственных сенаторов законодательной власти и публично казнить на главной площади — и мне стоит немалых трудов сдерживать справедливую жажду отмщения у тех, кто годами терпел от господ унижения и побои.

В верхней палате иные настроения. Господа возмущены произволом «распоясавшейся черни», разделяются на противоборствующие группы, подписания новых законов приходится дожидаться по несколько дней, да и то с помощью угроз и запугиваний.

В смешанных караульных отрядах — из присягнувших новой власти констеблей городской стражи и новобранцев из бывших рабов — царит нескрываемое соперничество. Только жесткие наказания, применяемые к нарушителям порядка, сдерживают их в узде.

Порою в голову закрадываются мысли о том, что я держу на плечах гору, которую не под силу удержать даже самому Творцу. И тогда я задаю себе вопрос — зачем это все? Ради чего? Какое мне дело до всех этих людей, которых я знать не знаю? Чью бездумную злобу, тягу к жестокости, убийствам и разрушениям я не могу разделить сполна? Какое мне дело до тех, кто остался рабом в других городах полуострова — мне, у которого нет страны, признавшей меня подданным, нет дома, где можно укрыться от врагов и друзей, нет имени, чтобы передать его детям, нет женщины, на колени которой я могу склонить усталую голову?

Вель всякий раз при встрече одаривает меня холодным равнодушием. Почти ежедневно я стараюсь выкроить время и сопровождаю ее в Сенат и обратно в поместье — в надежде услышать хоть слово одобрения, поймать мимолетный взгляд, повидаться с детьми.

Но она молчит, прячет глаза, уходит от ответа, запирает калитку перед моим носом. Я провожаю взглядом ее стройную, прямую фигуру, затянутую в черное — словно очередной немой укор мне за смерть ее красавчика, — и в том месте, где должно находиться сердце, ощущаю огромную рваную дыру.

Иногда по вечерам я задерживаюсь у ворот и смотрю, как в поместье один за другим зажигаются огни. Как запираются на ночь двери и окна, как переговариваются негромко дозорные близ веранды, как старый Вун, кряхтя и избегая встречаться со мной взглядом, собирает на лужайке детские игрушки.

Лишь однажды мне удается увидеть детей — на закате воскресного дня, когда Сай выводит их погулять в саду. Маленький Алекс меня не замечает, а Габи — милая, солнечная Габи — дарит мне задумчивый взгляд огромных серо-голубых глаз.

Судорожно вцепившись пальцами в изгибы кованой решетки, я дожидаюсь возвращения детей в дом. В золотистых кудряшках крохи Габи путается, поблескивая, солнечный луч. Она вновь бросает на меня заговорщицкий взгляд и улыбается уголками рта.

А затем, когда над лужайкой сгущаются сумерки, парадная дверь дома открывается — и я с удивлением вижу, как сквозь узкий проем проскальзывает наружу детская фигурка. Маленькая Габи, опасливо оглядевшись вокруг, вдруг срывается со ступенек и мчится мимо стражей в сторону ворот, одной рукой придерживая длинные кружевные юбки.

— Габи! — срывается с моих губ лихорадочный возглас. — Леди Габриэла!

— Джай! Я хотела, чтобы мама позвала тебя на ужин, но она не позволила. Вот, возьми! — она сует мне небольшой сверток. — Я попросила у Нейлин еды для тебя. Ты голодный?

Я протягиваю сквозь решетку руку и принимаю детский дар, что для меня ценнее всего золота в мире. Опускаюсь на колени, перехватываю запястье девочки и прижимаюсь губами к раскрытой ладошке, хранящей запах свежеиспеченного хлеба и сладких фруктов.

— Благодарю, леди Габриэла. Вы очень добры.

Она радостно улыбается в ответ, и черная дыра в моей груди затягивается, исчезает, наполняется теплом.

— Мне пора, Джай, мамочка заругает. Приходи еще, я буду ждать!

Девочка убегает, а я смотрю ей вслед, и глаза жжет, словно в них насыпали горячего песка.

Каменная гора на моих плечах внезапно становится легче — на этом свете есть хотя бы один человек, который готов меня ждать!

Я запрещаю себе думать о поражении.

И глубоко вдыхаю воздух, наполненный запахом грядущей войны.

— Мамочка, почему бабушка больше не приходит с нами обедать? — поинтересовалась Габи, когда мы втроем расселись за столом.

О Творец, как же иногда тяжело и больно говорить детям правду!

— Бабушке грустно, Габи.

— Из-за того, что папочка умер? — допытывалась моя понятливая дочь.

Сандро вскинул кудрявую голову и внимательно прислушался к разговору. Между его бровей залегла серьезная складка — в точности как у отца.

Как у Джая.

— Да, моя радость, — ответила я. — Бабушке очень грустно, потому что папочка больше не с нами.

— Но если бабушка не будет кушать, она ослабеет и умрет? — испуганно распахнула глаза Габи.

— Думаю, ничего такого с ней не случится, — мягко заверила я. — Наша Нейлин никому не позволит умереть от голода.

Габи вновь приоткрыла рот, чтобы задать очередной неудобный вопрос, но тут дверь в столовую с грохотом распахнулась, и на пороге застыл встревоженный Вун.