Райгород
Шрифт:
– Слава Богу… – пробормотала мама и, взяв сухое полотенце, направилась в угол к бабушке.
Через мгновение вскрикнула и осела. Встревоженные девочки выбежали из-за печки.
– Бабушка не дышит… – прошептала мама и залилась рыданиями.
Закончив рассказ, Рива посмотрела на мужа, горько усмехнулась и спросила:
– Значит, ты теперь тоже «товарищ»?
– Почему ты мне про это никогда не рассказывала? – спросил потрясенный Лейб.
– А я не только тебе не рассказывала. Мы тогда договорились, что вообще никогда никому не расскажем. Даже вспоминать страшно, не то что рассказывать…
Лейб покачал головой, схватил табличку, попытался ее сломать. Но не смог, только погнул. Рива его остановила. Взяла табличку из его рук, подышала на нее, протерла фартуком и сказала:
– Забери, прибьешь на дверь.
Гройсман стал ходить на работу в «Заготзерно». Часполтора в день исполнял какие-то простые служебные обязанности. Раз в неделю ездил в соседние села на закупки, раз в месяц подавал начальству отчеты, ежеквартально отвозил в область какие-то бумаги. В остальное время он работал на себя. Разумеется, нелегально.
Масштаб его реальной деятельности был впечатляющим. География – обширной. На местный сокоморсовый завод Гройсман поставлял фрукты. Обеспечивал овощами и жестью для банок консервный завод в Баре. Снабжал румынской эссенцией недавно построенную в Виннице уксусную фабрику. Продавал куда-то в Сибирь бессарабское вино и марочный коньяк. Из Астрахани в Киев возил сельдь-залом бочкового засола. И это более или менее регулярные дела. Потому что иногда случались и экзотические гешефты. Что-то вроде обмена кровельной жести на сибирскую лиственницу с последующей продажей ее куда-то на Кавказ. А однажды для нужд Юго-Западной железной дороги, управление которой недавно открыли в Жмеринке, Гройсман поставил две тонны оцинкованных корыт.
Получив расчет по этой сделке, он решил проведать дядю, благо недалеко, три улицы от станции. Оказываясь по делам в Жмеринке, Лейб всегда навещал его. Никаких совместных дел они уже не вели, все финансовые вопросы были давно урегулированы. Поэтому заезжал просто так, по-родственному. Поговорить, обсудить новости, выпить по рюмочке.
Но в тот день разговор складывался необычно. Они сидели за столом, пили чай. Лейб рассказал об удивительном гешефте. Дядя слушал, но рассеянно. Вдруг нахмурил лоб и приложил палец к губам. Потом вообще предложил выйти на улицу. Лейб понимающе кивнул. Увлекая племянника в тень старой черешни, дядя шепотом поинтересовался:
– Зачем им столько корыт?
– Меня не касается, – ответил Лейб. – Уплатили, и слава Богу. Это Каплун договорился.
– Ты с ним делишься?
Гройсман прикрыл глаза и молча кивнул – мол, конечно, а как же. В ответ дядя тоже кивнул: в смысле – молодец, иначе и быть не может. Потом они поговорили еще о чем-то, но недолго, потому что дядя был задумчив, рассеян, отвечал невпопад и вообще выглядел подавленным. Лейб даже спросил:
– Что-то вы на себя не похожи. Неприятности на работе? Дочки? С Ароном что-то?
При упоминании сына дядино лицо помрачнело.
Он вздохнул и негромко вымолвил:
– Все с ним хорошо, – и после недолгой паузы добавил: – Надеюсь…
– А вообще какие от него новости? – поинтересовался Лейб.
– Написал, что возвращается, будет теперь в Виннице работать, – ответил дядя и тяжело вздохнул.
– Так это же хорошо! Вы же хотели, чтоб он был ближе…
– Хотели…
– Работать будет по специальности?
Дядя помрачнел еще больше и еще раз тяжело, почти отчаянно вздохнул. Затем, ни слова не говоря, обнял племянника, торопливо попрощался и ушел в дом. Дяде Велвлу уже давно не нравилось все, что происходит в жизни его сына Арона. А после его последнего письма на сердце у Велвла стало совсем тяжело.
В последнее время он все чаще размышляет, как тяжело и опасно становится жить, работать. В газетах пишут про врагов народа. Кругом только и слышно: этого взяли, того забрали, третьего арестовали. Его, конечно, все это не касается. Берут уголовников, шпионов, вредителей… А он кто? Он маленький человек. И племянник Лейб такой же, и этот Каплун, его товарищ… Подумаешь, тут грошик заработали, там рубель. Советская власть богатая, от нее не убудет… Словом, никакие они не вредители. Так, скромные гешефтмахеры. Кроме того, у них конспирация, все шито-крыто, комар носа не подточит… Нет, никогда их не раскроют, ума не хватит! «А если все же хватит?» – временами приходила в голову Велвла страшная мысль. Что, если в органах появились такие же, как его Арон? Дотошные, деятельные, умные. Начнут копать – и все, пиши пропало. И однажды – не дай Бог до такого дожить! – явится к нему его собственный сын и скажет: «Здравствуй, папа! Ты арестован!»
И как Велвл ни старался прогнать эту мысль, она не уходила. Он хотел поделиться с Лейбом, но все момента не находил. И с женой обсуждать не стал. Зачем лишний раз ее тревожить? Так и носил в себе свои тревоги. День и ночь, день и ночь… Особенно тяжело было перед сном.
Но если бы Велвл хоть на мгновение представил, что их ожидает в недалеком будущем, то, укладываясь спать, он бы предпочел и вовсе не дожить до утра. Но – по порядку…
Глава 7. Сын за отца…
Много лет Велвл Бронштейн держал в Жмеринке скобяную лавку. Но в конце двадцатых, на исходе нэпа, он ее продал. При этом остался в той же лавке одним из двух продавцов. Просто чтоб где-то числиться на работе, чисто формально. На жизнь же Велвл зарабатывал нелегально и, разумеется, не в лавке. Присоседился к какому-то сахарному гешефту. Тогда в Винницкой области на сахаре многие зарабатывали. Не случайно ее называли «Сахарным Донбассом». В семье о его реальном заработке знали только племянник и жена. И то без деталей и подробностей. Детям же никогда ничего не рассказывали. Чтоб, не дай Бог, где-то не сболтнули по глупости.
Детей у Велвла было четверо. Три дочери в начале тридцатых друг за дружкой вышли замуж и разъехались. А младший сын, Арончик, остался с мамой и папой.
Был способный, добрый, ласковый, но неуравновешенный. Чуть-чуть беспокойный и немного раздражительный. «Такое бывает… – говорил доктор Смеркис. – Перерастет».
Сказать, что родители Арончика любили – ничего не сказать. Они на него молились. Мальчик любил кныши. Когда мама их пекла, никому не разрешалось открывать дверь или окно – чтоб тесто не потревожить. Отец при любом удобном случае с гордостью рассказывал о незаурядных способностях и школьных успехах сына. И каждый раз объявлял: если все будет, как он задумал, Арончик поедет учиться на доктора в Ленинград. Или в крайнем случае – в Киев, в торгово-экономический.
Но Арончик папиных надежд не оправдал. Повзрослев, сообщил родителям, что на доктора он учиться не намерен, крови боится. А «купи-продай» и прочий «шахер-махер» его тем более не интересуют. Он – комсомолец! И будет служить трудовому народу и любимой Коммунистической партии. Более того, намерен стать солдатом ее передового отряда!
– Что это значит? – забеспокоилась мама.
– Чекистом буду, – пояснил Арон, – у меня для этого есть способности! – Это какие же? – насторожился отец.