Чтение онлайн

– Экие кони! золото! – говорил Егор Назарыч. – Только украсть, да уехать на них.

– Тысячные, – потряхивая вожжами, добавил его спутник.

– А ночь-то, ночь, светлая, хоть книгу читай.

– Счастлива ли она только будет! – вздохнув, протянул Тихон Петрович.

– Авось, ничего, обойдётся благополучно, а дорожка-то какая, точно по стеклу летим, давно такой не было. Дай лошадкам-то передохнуть, вишь, как ты их гонишь.

– Ничего, снесут, опоздаем, хуже будет, – отвечал Тихон Петрович, покрикивая: «Эх, голубчики, выручайте хозяина!»

Так они проехали уже несколько десятков вёрст, взглянули на часы, было около двенадцати, а по приметам, до Решей было ещё около десяти вёрст. Тихон Петрович приналёг на коней, и через какой-нибудь час времени они выехали из лесу и увидали макушки домов деревни Реши.

– Кажись, вовремя приедем. Постой-ка, не благовестят ли в селе к заутрени? – сказал Егор Назарыч.

– Далеко оно отсюда, пожалуй, и не услышишь.

– По морозу звон за десять вёрст слышен бывает.

Лошадки остановились, путники прислушались, но в поле было тихо, как в могиле.

– Нет ещё, знать, не ударяли, – проговорил бывший урядник, – трогай с Богом, да не торопись, шажком до берёмся.

Тихон Петрович сдержал лошадок и с замирающим от волнения сердцем въехал в деревню.

В Решах между тем всё обстояло благополучно; Чуркин с Осипом не оставляли мысли порешить со Стёпанидой; они составили новый план: убить её на второй день праздника не в доме её отца, а вызвать вечерком к своей домовой хозяйке и на обратном пути подстеречь красавицу на улице. Исполнить этот замысел взял на себя каторжник.

– Я сразу её положу, – говорил он ночью, накануне Рождества, сидя с разбойником в светлице.

– А если промах дашь? – сказал Чуркин.

– Будь уверен, атаман, этого не случится! – ответил он.

– «Жаль её», – подумал Чуркин, лёжа навзничь на своей постели.

В эту минуту в светлицу вошла Ирина Ефимовна и сказала:

– Вася, тебе письмо от кого-то!

Разбойник быстро приподнялся с логовища, взял конверт и спросил у жены:

– Кто принёс?

– Не знаю, какой-то мужичок подал.

– Где он?

– Ушёл и ничего не сказал.

– Ну, ладно, ступай.

Ирина Ефимовна вышла. Чуркин вскрыл письмо, вынул из него паспорт на имя Кишинёвской мещанки Ирины Андреевой Поляковой и положил его в карман, объяснив Осипу, что это был паспорт для его жены.

– Откуда же он прислан? – спросил тот.

– Из Туретчины; откуда и мне высылают.

– Значит, и там у тебя приятели имеются?

– Ещё бы. Без них ничего не поделаешь.

– Неужели же нарочный оттуда доставил?

– Нет, через волостное правление высылают; должна быть, сотский принёс.

– Вот бы и мне оттуда надо паспорт достать!

– Придёт время, достанем, – отвечал атаман.

В доме деревенского старосты всю неделю перед Рождеством шли усиленные приготовления к свадьбе. Степанида временем была задумчива, а иногда до того весела, что все дивились на неё и толковали о том, как она вдруг переменилась и перестала тосковать. Накануне Рождества она провела ночь без сна: то бродила по своей светлице, то входила в избу, останавливаясь перед кроватью спящей матери, то становилась перед нею на колени, плакала и просила у родимой прощения в задуманном ею проступке; несколько раз она намеревалась подойти к отцу, спавшему в особой комнатке, но какой-то страх отталкивал её от него. Ей думалось, что вот он сейчас проснётся, начнёт её бранить и запрёт в светлицу, и тогда она не увидит своего возлюбленного. Тихо, на цыпочках, при свете тусклой лампадки, подошла она к угольнику с иконами, вынула из него своё свидетельство на вступление в брак, ещё раз подошла к спящей матери, простилась с нею мысленно и возвратилась в светлицу; затем собрала в узелок кое-что из платья, накинула на себя меховую шубейку, увязала головку платком и торопливо вышла на двор. Скрипнули ворота, и девушка, трясясь всем телом, вышла на улицу, оглянулась кругом, – ни кого не было. Полная луна гуляла по небу и бросала от беглянки длинную тень на дорогу. Грустно покачала Степанида головою и подумала: «нет, знать, обманул, не приедет», и стала прислушиваться.

Где-то, вдалеке, послышался ей скрип полозьев и тихий лошадиный топот; ёкнуло сердечко у девушки. «Должно быть, он едет», сказала она сама себе и прислонилась к завалинке родительского домика. Слышалось ей, что шаги лошадей медленно приближались к ней; несколько раз она порывалась выглянуть из-за угла на улицу, но не могла: ноги у ней подкашивались; она, не зная, что делать, присела на завалинку, – голова у ней закружилась, в глазах потемнело. В это время сани остановились. Тихон Петрович быстро выскочил из них, подбежал своей возлюбленной, обнял её крепко, прижал к груди и осыпал поцелуями. Девушка никак не могла сообразить, что с нею делается; она бессознательно повисла на груди своего суженого, который поднял её на руки, принёс к саням, усадил в них, поместился с ней рядом и крикнул своему приятелю Егору Назарычу, который уже успел сесть на место кучера: «Пошёл с Богом!» Кони понесли по деревне счастливую парочку, и вскоре они выехали в поле.

Все это было делом одного момента; спокойствие деревни нарушили только одни собаки: они, почуя чужих людей, подняли лай, но затем вскоре утихли.

Чуркин с Осипом в это время спали крепким сном, не подозревая, что у них из-под рук была вырвана намеченная жертва. Дорого бы поплатились смельчаки за свою удаль, если бы разбойники знали об их умысле, но так, видно, было угодно Провидению, – избавить жениха и невесту от смерти, которая была недалеко от них.

Не скоро опомнилась Степанида от своего забытья и успокоилась от волнения. Когда она пришла в себя и открыла глаза, то немало удивилась тому, где она находится, и с кем мчат её кони по тёмному дремучему лесу, покрытому, как саваном, белым инеем. Осмотревшись кругом, она взглянула на своего друга и горько заплакала.

– Успокойся, моя милая, – ты со мной, – говорил ей Тихон Петрович, целуя свою невесту.

– Ах, что я только сделала, – шептала она, прижимаясь к нему.

– Ничего, кроме доброго. и хорошего; ты теперь со мной, и никто у меня тебя не вырвет.

– А батюшка с матушкой что скажут?

– Похвалят нас после и порадуются на нас.

– Ох, не говори ты мне этого! Проклянут меня, вот чего я боюсь, а проклятым детям нет на свете счастья.

– Все это вздор, не за что им проклинать. Мы любим друг друга вот и все.

– Без родительского благословения пути не будет.

– Старухи так говорят, а ты им не верь, – успокаивал Тихон Петрович неопытную, в страхе Божием воспитанную девушку.

Она замолчала и снова заплакала.

Егор Назарыч подгонял коней, не давая им передохнуть, и поминутно оглядывался на жениха с невестой. Главной заботой его было – как бы-нибудь развеселить Степаниду. Проехав вёрст двенадцать, он придержал лошадей, вынул из-за пазухи тулупа трубочку с кисетом и сказал:

– Тихон Петрович, пусть лошадки-то маленько вздохнут, а я табачку покурю.

– Можно, отчего же, покури, да подгоняй.

– Теперь успеем, бояться нечего.

– Гляди, как бы погони за нами не было.

– Гонись, пожалуй, что из этого?