Чтение онлайн

– Что ж, можно, только там никого теперь нет, – ответил тот. – Оставим до завтра, – прибавил он.

На том и порешили и снова уселись за самовар, а затем уложили девушку в постель.

– Ну, друг, спасибо тебе за хлопоты, – крепко пожимая руку бывшему уряднику, сказал Тихон Петрович.

– Не за что, – отвечал тот.

– Без тебя, одному мне было бы трудно.

– Для приятеля жизнью пожертвовать готов, вот что.

– Что теперь в Решах-то делается, я думаю?

– Да, небось, тревога страшная идёт. Наум Куприяныч, небось, локоть кусает, да не укусит, ловко мы с тобою его провели.

– Ему что ж? – Он своё взял.

– Ещё хотел попользоваться, да и не пришлось.

– Староста, небось, ноги все отбил, отыскивая свою дочку.

– Известное дело, а кузнецов сын волосы на себе рвёт. Кому ни доведись, досадно – из рук невеста пропала.

– Пусть его побесится, да поищет, куда она девалась, – заключил Тихон Петрович и улёгся со своим приятелем отдохнуть.

С отъездом Степаниды обитатели деревни Реши начали подыматься с постелей; кое-где засветились в избах огоньки; вдалеке послышался колокольный звон на сельской церкви, призывающий православных к утрени праздника Рождества Христова; поднялся и кузнец с своим сыном. Жених пошёл запрягать лошадь, чтобы ехать с отцом своим в село, к утрени, отстоять обедню, за которой батюшка должен был объявить своим прихожанам о предстоящем бракосочетании сына кузнеца с дочерью. старосты. Вот они выехали из деревни, и лошади их лёгкой рысцой потащилась за другими по дороге в село. Староста, в свою очередь, также проснулся, разбудил свою старуху и начал одеваться, торопясь в церковь.

– А где же Степанида? – спросил он у своей жены.

– Спит ещё; я сейчас её разбужу.

– Да поскорей, а то сборы ваши нас задержат.

– У ней всё готово, пока запрягёшь лошадь, – дочка и оденетея.

– Толкуй там! Сама проспала… Небось, уж отзвонили, – пробормотал старик и вышел на двор запрягать лошадь.

Старуха отправилась в светлицу будить дочку, отворила дверь и окликнула:

– Степанида, а, Степанида!

Ответа не было.

– Вставай, пора к заутрени одеваться!

Опять молчание.

«Ишь, как спит крепко», – подумала она и подошла к кровати, ощупала её руками и вскрикнула:

– Да где же она?

Не понимая, что это значит, в испуге вышла старушка в сенцы, начала звать Степаниду, но напрасно; выбежала на двор, подняла крик: – «Степанида! Степанида! где ты?»

– Чего ты там орёшь? – спросил у ней староста.

– Степаниду нигде не найду, – ломая руки, взвыла старостиха.

– Там где-нибудь куда ей деваться-то?

– Всё оглядела, нигде нет.

Староста встревожился, отошёл от лошади и вместе с женой начал горевать об исчезнувшей, неизвестно куда, дочке. Он побежал в дом кузнеца узнать, не у них ли Степанида, и не уехала ли она с женихом к заутрене, но, получив отрицательный ответ, возвратился восвояси и поднял по деревне тревогу. В избу к нему сошлись родные и начали рассуждать, куда бы это могла деваться девушка. Одни из них предполагали, что она одна ушла в село пешком, а другие думали, что она с кем-нибудь туда уехала, не желая беспокоить своих родителей. Осмотрели светлицу и увидали, что она ушла, одевшись в новое платье и в тёплую шубейку. Старуха плакала навзрыд и приговаривала, сама не зная, что; староста уговаривал её и сердился на её слезы.

– Ну, чего ты хнычешь, найдётся. Ведь она не иголка – не затеряется, – говорил он.

Старуха не слушала его и продолжала плакать безутешно. Один из родственников их взялся съездить до села и узнать, не в церкви ли исчезнувшая девушка, поехал и возвратился с неприятным ответом.

– Нет её там, – сказал он, бросая свою шапку на лавку.

Все бывшие в избе ещё более опечалились после этой вести и не знали, чему приписать исчезновение Степаниды.

Начало рассветать; кто-то из вошедших в избу принёс оставленный Степанидой на завалинке узелок с платьем и передал его старосте.

– Где ты его нашёл? – спросил тот, развёртывая платок.

– У твоего дома, на завалинке, – был ответ.

Начали разглядывать находку; позвали старуху, мать беглянки, которая, рассмотрев узелок, признала в нем все находящееся принадлежащим её дочери; но кем был оставлен на завалинке тот узелок – для всех оставалось тайною.

Весть о пропаже Степаниды дошла и до Чуркина, который призвал к себе Осипа и сказал ему:

– Слышал ты новость-то?

– Какую, атаман? – спросил тот.

– Старостина дочка сегодня сгорела.

– Как так сгорела? Кажись, и пожара не было, – уставив свои волчьи глаза на него, вопросил каторжник.

– Сбежала, вот что.

Осип задрожал от злости.

– Я понимаю, куда она девалась: её приказчик с урядником увезли, нас тобою провели, сердито высказался Чуркин.

– Значит, в дураках нас оставили, но за это они дорого и поплатятся, – сквозь зубы протянул каторжник. Такую обиду прощать нельзя. Нет, каков приказчик! Простотой всё прикидывался, да ластился ко мне, а сам, вишь, какую штуку выкинул, на-ко-сь тебе, ловко подъехал.

– Урядник, должно быть, всему головой был, а ему где бы на такую штуку подняться.

– Может быть. Ты, атаман, побывал бы старосты, да послушал, что они поют теперь.

– Нужно, так сами придут.

В избу к Ирине Ефимовне вбежала хозяйка дома, бледная, перепуганная, точно как будто над ней какая-нибудь беда висела.

– Слышала, Иринушка, дочка-то Старостина пропала? – сказала она.

– Как же, слышала, вот оказия-то приключилась!

– Все сараи, мать моя, обыскали, нет, как нет, точно сквозь землю провалилась. Думали, не повесилась ли она где-нибудь; да нет, не оказалось, теперь так все руками и разводят. Вот грех-то тяжкий случился.

Ирина Ефимовна молчала, она понимала, куда исчезла Степанида, но говорить о том побаивалась. «Не равен час, думала она, муж рассердится: «Не твоё, мол, дело, в. такие дела впутываться». Желая не подать хозяйке дома виду, что она что-либо знает. Ирица Ефимовна хладнокровно расспрашивала у своей гостьи подробности о Степаниде, и та ей рассказывала, как слышала о том от своих соседей.

– А в доме-то у старосты была ты? – спросила жена разбойника.

– Как же, мать моя, заходила, старуха так без памяти и валяется, да всё причитает какие-то несвязные слова, точно она и разумом-то рехнулась.

– Сам староста что говорит?

– Ходит, повеся голову, точно чумовой какой.

– А кузнец с сыном там, что ли?

– Как же, сейчас из села вернулись, обедни не достояли, оба сидят, да глазами только хлопают; а народищу в избе и около неё страсть сколько! Вся деревня сошлась, точно на поминки какие.

– Как не сойтись! Небось такой беды ещё и не было никогда в деревне: на глазах девка пропала.

– Но куда? – Скажи, никто в разум не возьмёт: Да ещё в такой день, под заутреню.