Чтение онлайн

Концепция советской национальной политики во второй период войны претерпела существенные изменения. В связи с осознанием советскими властями того, что наиболее эффективно мобилизовать народ на отражение германской агрессии могут национальные чувства, а также ведущей роли русского народа в войне, главную позицию в советской политике занял русский национальный фактор{1097}. Он был распространен не только на собственно русский народ, но и на все другие народы СССР, которых призвали испытывать «чувство русской национальной гордости»{1098}. Понятие «русский», как и в предвоенный период, использовалось в качестве наднационального, объединяющего все народы Советского Союза.

С усилением русского национального фактора было связано возрождение в СССР «великодержавия», которое произошло во втором периоде войны. С целью подчеркнуть преемственность с Русской армией{1099}, в РККА были возращены традиционные знаки различия — погоны, введено четкое деление военнослужащих на рядовой, сержантский, офицерский состав и генералитет, учреждены ордена и медали Ушакова и Нахимова, а также орден Славы, который был признан «преемником» Георгиевского креста{1100}. Был упразднен институт военных комиссаров, в результате чего РККА и ВМФ вернулись к традиционному для Русской армии единоначалию, а также ликвидированы политотделы в МТС и совхозах, на железнодорожном, морском и речном транспорте. Были возрождены дореволюционные традиции в школьном образовании. Вместо «Интернационала» был введен новый государственный гимн СССР, говоривший о «Великой Руси», а затем — новые гимны союзных республик, в текстах которых были отражены понятия «братская Россия», «братский русский народ». Некоторым топонимам СССР, названным по именам советских и партийных деятелей, были возвращены дореволюционные названия. Широкий резонанс в Советском Союзе и за рубежом вызвало принятое 15 мая 1943 г. решение о роспуске Коминтерна — штаба «Мировой революции». Эти реформы были расценены современниками как определенный откат от коммунистической идеологии{1101}.

В русле общих изменений в политике, в советской пропаганде на оккупированной территории превалирующее место заняли «священные национальные чувства, традиции русской истории и ее национальное величие»{1102}. Вместо определений «советский народ» и пр. стали использоваться «русский народ», «русские юноши и девушки», «русская земля», «русская честь», «национальное достоинство русского человека», а также говорилось о том, что «весь русский народ (не «советский народ». — Ф.С.) ведет жесточайшую борьбу с алчными ордами германского фашизма»{1103}. Обращение «колхозник» в пропаганде было заменено на «русский крестьянин», и селянам напоминали не о достижениях колхозного строительства, а о том, что «испокон веков русская земля кормила» его, а «деды и прадеды… напоили ее потом и кровью»{1104}. Подчеркивалось, что задача советских партизан — «защитить… русских людей», а также призывали население оккупированной территории мстить «за каждую капельку русской крови», «за растоптанное счастье русских детей»{1105}.

В материалах пропаганды прямо говорилось о национальном превосходстве русского народа над немцами. Учителей, работавших в школах на оккупированной территории, призывали препятствовать попыткам нацистов «вытравить из сознания нашего народа все русское», «онемечить русских ребят, уничтожить у них в зародыше всякое чувство национальной гордости». Поэтому каждый учитель, как «истинно русский патриот», должен был развивать в детях «патриотические чувства, любовь к своей советской родине, к русскому народу, к русской национальной культуре». Пропаганда, направленная против «добровольно-принудительного» выезда населения оккупированной территории на работу в Германию, также использовала «русский фактор»: «Где хозяйничают немцы, там нет и не будет жизни для русского человека… Германия для русского человека — это кромешный ад». Потенциальным «остарбайтерам» сообщалось, что «немцы истребляют русский народ, губят его на германской каторге»{1106}. Апелляция к «советскому фактору» в пропаганде применялась, в основном, только в материалах, направленных на молодое поколение, которое воспитывалось в советское время{1107}.

«Русский фактор» широко использовался в пропаганде среди военных коллаборационистов. Листовка «Служить в банде Власова — преступление перед русским народом» гласила, что быть коллаборационистом «значит воевать на стороне немцев против своих же единокровных русских». В листовке, обращенной «к офицерам и солдатам РОА», было объявлено, что А.А. Власов и его сподвижники — «душители русского народа» — продали Родину немцам — «заклятым врагам русского народа». Призывы, обращенные к русским коллаборационистам, постоянно апеллировали к их принадлежности к русскому народу, напоминали о «сыновнем долге перед отчизной», о «ратных делах дедов и прадедов»{1108}. Коллаборационистов призывали переходить на сторону Красной Армии и советских партизан, потому что только они являются «подлинной армией спасения России» и «действительно борются за Родину»{1109}.

Вторым аспектом изменений в советской национальной политике было усиление антигерманизма, которое было обусловлено объективными факторами — после Сталинградской битвы, когда были освобождены территории страны, в течение длительного времени находившиеся под оккупацией, вскрылись чудовищные преступления германских оккупантов{1110}. Материалы пропаганды постоянно оперировали такими оскорбительными определениями немцев, как, например, «поганые твари». Само слово «немец» получило оскорбительную коннотацию. Так, листовка, изданная в 1943 г. для распространения на оккупированной территории, подчеркивала негативный облик А.А. Власова эпитетом «Власов — немец»{1111}. Для каждого народа СССР пропаганда находила основания для ненависти к немецким оккупантам и борьбы с ними на советской стороне{1112} — например, эстонцев убеждали, что «если они хотят жить — то… должны убить немца»{1113}.

В целом национальный фактор занял наиболее значительное место в морально-политической мобилизации всех народов оккупированной территории. В марте 1943 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) приняло постановление, в котором некоторые аспекты пропаганды, ранее реализованной на оккупированной территории СССР, подвергло критике. В частности, утверждения о том, что «немцы разрушают нашу культуру, закрывают школы, онемечивают и лишают русских, украинцев, белорусов и др. их национальной культуры», были признаны не соответствующими действительности (в качестве примера такой пропаганды можно привести изданную в декабре 1942 г. листовку, в которой говорилось: «Фашисты хотят уничтожить большую часть населения Украины. Они издеваются над нашей историей, нашей культурой… Они хотят онемечить наших детей, принудить их забыть родной язык, свою родину, своих отцов»). Подобные утверждения (как уже говорилось, нацисты не раскрывали своих планов уничтожения национального бытия народов СССР), по мнению УПиА, могли оказать «только обратное воздействие». Поэтому предписывалось сделать советскую пропаганду «глубоко национальной по своей форме», а также «сдирать “национальную” маску с лица немецкой пропаганды», используя такие факты, как «положение, в которое поставили немцы т.н. “самоуправление”, целый ряд наглых мер, специальные кино, магазины и т.п. “только для немцев”, положение “восточных рабочих” в Германии… высказывания фашистских главарей о славянских народах»{1114}.

Советская политика, направленная на каждый отдельный этнос оккупированной территории СССР, имела свои особенности. На Украине большое внимание по-прежнему было уделено противодействию националистам. Была поставлена задача дискредитировать пропаганду ОУН, которая представляла националистов как «освободителей»{1115}, и разоблачать их пособничество оккупантам, применяя термин «немецко-украинские… националисты»{1116}. Хотя этот эпитет выглядит несколько абсурдно, 1 марта 1944 г. Н.С. Хрущев на сессии Верховного Совета УССР объяснил его тем, что украинские националисты «являются верными псами и помощниками немцев в порабощении украинского народа», «не имеют ничего общего с украинским народом», «являются агентами немцев в украинской среде», «пришли на Украину в обозе немецкой армии» и «помогали немцам оккупировать нашу территорию»{1117}.

Советская пропаганда стремилась представить националистов в качестве тайных союзников Германии, которые «подписали с Гитлером договор, продав свой народ и землю, и отправились с немцами на Украину, предавая в руки гестаповцев лучших сынов Украины для уничтожения» (имелись в виду сторонники советской власти). Наибольшее внимание советской политики было отведено дискредитации националистов на Западной Украине. По воспоминаниям подпольщицы В.Д. Варягиной, работавшей в Львове, вести такую пропаганду было намного тяжелее, чем антигерманскую{1118} — очевидно, в связи с большой популярностью идей национализма в Галиции. В пропаганде, направленной на участников украинских националистических формирований, использовался «славянский» фактор — утверждалось, что «руководители украинских националистов… стараются разжечь национальную вражду против наших родных братьев — великого русского и польского народов», говорилось о немцах как «извечном враге славянских народов», которые «цветущую Украину… превратили в развалины и пепел»{1119}. Украинским коллаборационистам напоминали об общности украинцев с русскими и белорусами и постыдности по приказу немцев идти «против своих же братьев русских, украинцев, белорусов», а также о последствиях предательства, приводя в пример убийство Тарасом Бульбой «сына своего Андрея, продавшегося врагам»{1120}.

Политика на оккупированной территории Белоруссии также была призвана «разоблачать перед народом всю лживость и подлинную суть… немецко-белорусских националистов»{1121}. Однако в этом регионе проблема национализма не была столь существенной, как на Украине, и поэтому пропаганда имела много общего с пропагандой, направленной на русское население оккупированной территории СССР.

В отношении казачьего населения оккупированной территории советская политика была направлена, в первую очередь, на предотвращение «разлагающей деятельности» германской пропаганды. Еще до оккупации Дона и Северного Кавказа казаков призывали «усилить бдительность» и не поддаваться на антисоветские посылы нацистов{1122}. Очевидно, советские власти считали высокой опасность перехода части казаков на германскую сторону, принимая во внимание их активное участие в Гражданской войне на стороне белой армии, антисоветскую деятельность белой казачьей эмиграции, а также ошибки советской власти в отношении казаков («расказачивание» и пр.). По отношению к казакам-коллаборационистам применялась пропаганда на основе русского национального фактора. Им сообщали, что оккупанты дали казакам немецкое оружие, чтобы они «убивали русских, своих же братьев и отцов, чтобы… помогли Гитлеру отнять у русских богатые кубанские степи, вольный широкий Дон, чтобы… осквернили и запачкали вековую славу русского казачества». Казаков предупреждали о постыдности «умереть подлой смертью изменника от русской же казачьей пули» и призывали «уйти от немцев, перейти на сторону… русских братьев»{1123}.

Политика в отношении польского населения Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики определялась необходимостью противодействовать деятельности Делегации польского эмигрантского правительства и Армии Крайовой (АК), которая активизировалась в 1943 г. В указаниях ЦК КП(б)Б «О военно-политических задачах работы в западных областях Белорусской ССР» от 15 июля 1943 г. говорилось о необходимости разъяснить польскому населению, что «в единении славянских народов сила и залог сокрушения гитлеризма, свободного существования славянских государств», пропагандировать созданные на территории СССР «Союз польских патриотов» и дивизию им. Тадеуша Костюшко, а также разлагать отряды АК изнутри{1124}. Для польского населения Прибалтики была издана листовка с текстом обращения, принятого на торжественном собрании руководства Литовской, Латвийской и Эстонской ССР 21 июля 1943 г., посвященном трехлетию провозглашения советской власти в Прибалтике. На польском языке также было издано обращение руководства Литовской ССР к полицейским, старостам и другим коллаборационистам, гласившее, что военные планы Германии провалились, и призывавшее «вредить немцам»{1125}.