Чтение онлайн

Население города росло день ото дня. Под его гостеприимными крышами закипела жизнь. Постоялые дворы были переполнены, и тот, кому удалось снять комнату, мог считать себя счастливым. Заработали вовсю промышленные предприятия, частью перевезённые сюда из Пешта, частью вновь открытые. И вскоре на столбцах газет — венгерских, немецких, английских и других — город Дебрецен стал упоминаться столь же часто, как Вена, Париж, Лондон и Санкт-Петербург.

Но тщетно попытался бы австрийский шпион проникнуть в город. Когда дело касалось Дебрецена, каждый крестьянин становился полицейским стражем и так охранял все пути к новой столице, что даже вблизи города не смел показаться ни один подозрительный человек.

Конвойных солдат и полицейских на улицах мало, но у каждого постоялого двора держат вахту крестьяне, вооружённые железными пиками. Они несут свою службу с необычайным рвением. У вновь прибывающих в город неукоснительно требуют паспорта, и горе тому, кто отважится на поездку в Дебрецен, не заручившись паспортом или другим должным образом выправленным документом. Его тут же задержат, отведут в тюрьму, и он может благодарить бога, если избежит более суровой участи.

Для шпиона нет никаких окольных путей, никакой надежды пробраться незамеченным и в степи, окружающие Дебрецен с юга. Если его не схватит первый местный житель, так схватит второй; если пропустит мужчина, не пропустит женщина или ребёнок. А если он всё же рискнёт пробраться под покровом темноты, собаки не дадут ему спуска.

На рассвете город ещё спит, и лишь из окошка ратуши пробивается слабый свет. Там бодрствует Кошут.

Кошут! При одном этом имени приосанивается каждый житель Дебрецена. Если вы заслужите его доверие — не трудитесь его расспрашивать, — он охотно вам поведает, что 4 января Кошут сам руководил переездом сюда правительства и всех учреждений. Смеясь, он напомнит, что сын казнённого изменника, Тибор Фения, назначил вознаграждение в сто форинтов за голову Кошута, что князь Виндишгрец запретил принимать бумажные деньги, выпущенные Кошутом, — «кошутки», как зовут их в народе. Но, как ни недоверчив мадьярский крестьянин, своему Кошуту он верит, и бумажные деньги крестьяне берут так же охотно, как монеты, вычеканенные из металла. А там, куда приходят австрияки, многие предпочитают закапывать «кошутки» в землю, лишь бы не обменивать их на королевскую монету. Ведь на них стоит подпись Кошута, а это означает их непреходящую ценность.

Дебрецен медленно стряхивал с себя ночную дремоту, февральские утра были холодные, снежный покров на улицах затвердел и похрустывал под ногами редких прохожих. Солнце светило скупо, ленясь вставать над спящим городом.

В одной из комнат нижнего этажа городской ратуши, наскоро превращённой в кабинет, уже давно сидел за работой глава правительства Кошут. Возможно ли, что он совсем не сомкнул глаз ночью? В вихре событий, налетевших на страну, при всей срочности и неожиданности всевозможных дел Кошута спасала долголетняя привычка трудиться много и по составленному заранее плану.

То совещание министров, то военный совет, то заседание Государственного собрания, то смотры. Новоиспечённые батальоны вырастали как из-под земли, и ни один не уходил из Дебрецена, пока Кошут не напутствовал его.

Работа допоздна, сон в течение трёх часов, и вот он снова на ногах. Если иссякают силы, если одолевает дремота, рука сама тянется к стакану и пузырьку с микстурой. Отопьёт немного, взбодрится, и снова ровный, бархатный голос диктует очередному секретарю.

О невиданной работоспособности Кошута слагались легенды. То, что он успевал сделать за день, другой государственный деятель не сделал бы и за неделю. Перо Кошута было также неутомимо; ему приходилось писать воззвания и обращения, официальные документы и законы. Так и сейчас: диктуя послание английскому дипломату, он просматривал только что поданные депеши и переводил взгляд с одной на другую. Три курьера, стоя поодаль, ждали распоряжений главы правительства. Четыре секретаря то вбегали в кабинет, то выбегали из него, спеша исполнить поручения. Иногда Кошут ничего не говорил. Достаточно было взгляда, движения головы или руки.

В соседней комнате непрерывно скрипели перьями несколько переписчиков.

Бархатный голос диктовал:

— «Нас теснят с трёх сторон подавляющие силы противника. Но пусть наши друзья по ту сторону границы помнят, что Венгрия борется с враждебными революции силами один на один… Однако мы испытали не только горечь отступлений — мы уже познали радость побед. Генерал Бем, располагающий небольшим войском, успешно очищает Трансильванию от неприятельских войск».

Несмотря на то что рассвет еле брезжил, приемная Кошута была полна народа: кто ожидал правителя с просьбой, кто шёл к нему с проектом чрезвычайной важности. Одни шли к Кошуту с предложением, как спасти родину, другие просили принять во внимание их финансовые соображения, которые должны помочь правительству в эти трудные минуты, третьи хотели совершенно доверительно сообщить правителю какие-то случайно добытые тайные сведения.

Соблюдая очередь, просители сидели здесь часам беседуя друг с другом или углубившись в чтение газет. Были и такие, что приходили ежедневно в течение двух-трёх дней. Венгерская речь перемежалась здесь с немецкой, хорватской, румынской и польской.

Секретари оживились, когда в приёмную вошёл Даниэль Гуваш. После занятия неприятелем Пешта Кошут направил его в те комитаты, где возможно было создать продовольственные запасы и собрать лошадей для перевозки войск. В Дебрецене он появился впервые, и со все сторон его радушно приветствовали. Он коротко объяснил, что у него срочное дело к Кошуту, и прямо прошёл в его кабинет.

— Даниэль! Наконец-то! — Кошут опустил пачку с депешами на стол и протянул обе руки навстречу вошедшему.

Сердечно обняв друга, Кошут подал знак секретарям и курьерам покинуть комнату. И, как в былые дни, усевшись рядом на диване, друзья повели задушевную беседу.

— Рассказывай, откуда ты сейчас.

— Из деревни. Пытался вывезти свою фабрику, но опоздал: австрийские солдаты уже подошли к «Журавлиным полям». К счастью, ткачихи уничтожили фабрику, чтобы она не досталась врагу… И знаешь, кто первая на это решилась? Всё та же Каталина Нереи!

— Да ты-то как прозевал фабрику?

— Прозевал?! Кому могло прийти в голову, что столица достанется неприятелю без боя! Весь район «Журавлиных полей» был занят австрийцами так внезапно, что я сам чуть было не попал в плен. Спас положение Риварди. Тоже старый знакомый. Помнишь его? Того переписчика, которого ты в дни нашей молодости выручил в Прессбурге. Риварди сменил уволенного Калиша, но не пожелал остаться у неприятеля. Кстати, Риварди чувствует себя в неоплатном долгу перед тобой, по-прежнему благоговеет перед твоим именем и предоставляет себя в полное твоё распоряжение.

— Что ж! Тот, кто не забывает маленькой услуги, заслуживает большого доверия.

— Должен тебе сказать, что этот Риварди молодец. Он успел переправить сюда из «Журавлиных полей» около двухсот отборных рысаков. Их сопровождают лучшие объездчики конного завода Фении. Между прочим, большинство ткачих с моей фабрики тоже перебрались в Дебрецен. А «Журавлиные поля» занял хорватский полк под командой Тибора Фении.

— Не назначить ли этого самого Риварди директором новой фабрики обмундирования здесь, в Дебрецене? Как раз вакантно это место, — предложил Кошут.

— Мысль хорошая. Он показал себя как человек распорядительный и, во всяком случае, преданный.

Внезапный пушечный раскат, раздавшийся где-то совсем неподалёку, прервал беседу. Гуваш вскочил с дивана, с удивлением глядя на сохранявшего полное спокойствие Кошута.

— Это не вражеские пушки, — усмехнулся Кошут, — палят пока только пушки Арона… он их испытывает…

И Кошут поведал другу историю нового пушечного завода.

На одном многолюдном собрании, где Кошут призывал горожан записываться в ополчение, к нему подошёл пожилой человек и сказал: