Разговоры с зеркалом и Зазеркальем
Шрифт:
Эта особенность, вероятно, сильно влияла на автобиографический дискурс. Действительно, русским автодокументальным текстам (по крайней мере, прошлого века и советского периода) свойственно представлять Я как частицу, репрезентацию какого-нибудь МЫ.Уже из тех нескольких примеров, которые приводит в своей статье Егоров, можно видеть, что автору, решившемуся на самоописание, приходилось как-то обходить или трансформировать конвенции языка, которые табуировали многие формы «ячества» (интересно, что и теперь еще в русском языке нет соответствий важным для автобиографического дискурса английским словам self, selfhood). Тоби Клайман и Джудит Вовлес также замечают, что в русской традиции существует определенная подозрительность к прямой саморепрезентации: выставить себя публично, подобно Руссо в «Исповеди», «представляется невозможно эгоистическим, признаком самолюбования и самопрославления» [70] . Шейла Фитцпатрик, обсуждая автотексты советских женщин, также отмечает, что в них почти отсутствует интимное, приватное, связанное с межличностными отношениями, семьей, интимными чувствами, сексуальностью. Это скорей не исповеди, а свидетельские показания о прошлом [71] .
70
Clyman Т. W., Vowles J.Introduction. In: Russia through women’s eyes: Autobiographies from Tsarist Russia / Ed. by Toby W. Clyman and Judith Vowles. Haven; London: Yale University Press, 1996. P. 4.
71
См.: Fitzpatrick Sh.Lives and Times. In the Shadow of Revolution: Lifestories of russian Women from 1917 to the Second World War. Ed. by Sheila Fitzpatrick and Yuri Slezkine. Princenton University Press, 2000.
С другой стороны, в контексте «общинной традиции» подчеркнутые, преувеличенные фигуры скромности и самоумаления могли стать инвенсированным средством «ячества» (то, что выражается поговоркой «самоуничижение паче гордости»).
Далее, говоря о патриархальном, деревенском, крестьянском укладе русской жизни, Б. Егоров замечает, что для этого модуса жизни свойственно «циклическоевремя, регулярное повторение суток, лунного месяца, времен года. Именно циклическое время усиливало неподвижность и традиционализм. <…> Цикличность и традиционализм фактически уничтожали всматривание в будущее и оглядки в прошлое. <…> Это стирание времени ослабило историческую память, память о прошлом» [72] .
72
Егоров Б. Ф.Указ. соч.
Вероятно, факторы, подобные названному, определили более позднее развитие автодокументальных жанров в русской литературе.
А. Г. Тартаковский отмечает, что такие традиционные черты русской (древнерусской) культуры, как коллективность сознания,которая в новое (петровское и постпетровское) время поддерживалась пропагандой со стороны власти принципа государственного (коллективного) служения, и анонимность,свойственная, например, летописному повествованию, — эти черты в определенной мере продолжали влиять и в «новое время» на мемуаристов и автобиографов [73] . Они сделали необходимой ту борьбу за внедрение в сознание современников идеи «исторического предания», которую предпринимали некоторые литераторы первой половины XIX века, прежде всего Вяземский и Погодин.
73
См.: Тартаковский А. Г.Указ. соч. С. 9–10. См. также главы 2 и 3.
С другой стороны, причины «нелюбви» русских исследователей к термину «автобиография» вызваны и его жанровой неопределенностью. Автобиография — термин, используемый для обозначения делового документа, это нечто вроде Curriculum vitae.Как объясняет автор написанной в советское время статьи, «она нужна для поступления в вуз, на службу, в общественную или творческую организацию, для поездки за границу…» [74] . Таким образом, за этим словом закрепилось очень деловое, формализованное и идеологизированное значение. Автобиография — это доказательство собственной идеологической полноценности, соответствия стандарту «советского человека» (родная сестра автобиографии — анкета, в которой еще в средине 1980-х годов были вопросы о социальном происхождении и родственниках за границей). В этом своем качестве автобиография была в принципе деперсонализированным текстом [75] .
74
Урбан А.Художественная автобиография и документ // Звезда. 1977. № 2. С. 193.
75
Об особенностях «Я» в советских «официальных» женских автобиографиях см.: Liljestr"om М.The Remarkable Revolutionary Woman: Rituality and Performativity in Sovijet Women’s Autobiographical Texts From the 1970s // Models of Self. Russian Women’s Autobiographical Texts / Ed. by Marianne Liljestrom, Arja Rosenholm and Irina Savkina. Helsinki: Kikimora, 2000. P. 81–100.
Еще одна, более «филологическая», причина, сдерживающая широкое употребление термина автобиография,как мне кажется, заключалась в том, что та личностно-исповедальная линия, о которой прежде всего говорят на Западе, употребляя понятие autobiography,в русской литературе XIX и отчасти XX века в большей степени воплотилась в романе или повести на автобиографическом материале — типа произведений С. Аксакова (которые, кстати, Roy Pascal относит к жанру автобиографии [76] ) или Л. Толстого. Названный жанр художественной (fiction) литературы принял на себя те признаки, которые связываются у большинства западных ученых с понятием «настоящей» автобиографии: тема становления личности, акцент на персональном, на психологических процессах самосознания и т. п.
76
Pascal R.Design and Truth in Autobiography. New York; London: Garland Publishing, Inc., 1985. P. 86–89.
Необходимо указать также на несовпадение понятийного объема терминов автобиография /autobiographyи жанр /genre,что создает заметную путаницу при чтении переводов (как на русский, так и с русского).
Различие в акцентах, в подходах западных и русских исследователей при обращении к автодокументальным текстам связан и с проблемой жанрового канона, выбора тех текстов, которые являются «эталонным метром» жанра (то есть выбраны в качестве таковых исследовательской традицией). В западных работах это, как правило, «святая троица» — Августин, Руссо и Гете.
Все эти имена важны и для русских авторов, но не в такой степени, как собственная, отечественная традиция, где в качестве «отца-основателя» выступает А. И. Герцен с его книгой «Былое и думы».
Текст Герцена — сложное жанровое образование, которое нельзя определить как автобиографию в том смысле, в каком этот термин прилагается, например, к тексту Руссо. Социальность, соединение самоанализа с самотипизацией, ретроспективного с настоящим, сюжетной организованности с фрагментарностью — эти и другие специфические черты герценовского мемуарно-автобиографического текста оказали огромное влияние как на практику русских автобиографов и мемуаристов, так и на теоретическое осмысление их опытов [77] . Как показала Ирина Паперно [78] , текст Герцена был знаковым, он давал коды для самосознания и самоописания русской интеллигенции (как группы своих,как солидарного мы)в течение многих десятков лет. Главным в восприятии герценовской книги стал «эффект совмещения автобиографии и историографии» («историзации частной жизни и приватизации истории»), «„Былое и думы“ написаны на фактическом, документальном материале, опознаваемом читателем как жизненно подлинный. Это поощряет осмысление собственной жизни в рамках той же схемы, в которой фрагментация „записок“ сочетается с сюжетом Bildungsroman’a и с осмыслением жизни в терминах катастрофического русского историзма. Поколения читателей прочитали „Былое и думы“ с „биением сердца“ и, более того, пережили эту книгу как проекцию собственной судьбы. Для многих мемуары Герцена стали учебником, руководствуясь которым можно было сделать из своей жизни, пусть бедной и случайной, историческое свидетельство, поданное в форме первого лица множественного числа» [79] .
77
Интересно отметить, что Ли Квинби (Lee Quinby) критикует пристрастие западных исследователей к термину автобиография.Она считает, что это возвеличивание монологичной автобиографии за счет диалогичных или полифоничных жанров таких, как, например, мемуары, приводит к узости исследовательского взгляда и что «экспансия» автобиографии — это форма дискурсивной колонизации и в смысле авторитарного выбора жанра, и в смысле критической конструкции, которая превращает в норму субъективность, доминирующую в Европе после эпохи Просвещения, и в то же время сама является продуктом этой субъективности ( Quinby L.The Subject of Memoirs: The Woman Warrior’s Technology of Ideographic Selfhood // De/Colonizing the Subject. The Politics of Gender in Women’s Autobiography / Ed. by Sidonie Smith and Julia Watson. Minneapolis: University of Minnesota Press., 1992. P. 297–300).
78
Паперно И.Советский опыт, автобиографическое письмо и историческое сознание: Гинзбург, Герцен, Гегель // Новое литературное обозрение. 2004. № 68. С. 102–127.
79
Там же. С. 109–110.
Кроме того, и на писание, и на осмысление автодокументов в России и Советском Союзе оказывала влияние, разумеется, и специфика социальной и идеологической атмосферы. Тоби Клайман и Джудит Вовлес отмечают, что в тоталитарном обществе автобиография имела особенную ценность — личное свидетельство противостояло официальному дискурсу и выполняло функции социального инакомыслия; на автобиографию влиял особый статус писателя в России — понимание его как нравственного лидера, владеющего словом [80] .
80
См.: Clyman Т. W., Vowles J.Op. cit. P. 6–7.
Но все же, несмотря на названные различия практики и теории автодокументалистики, и в советском литературоведении, как и в западном, к 1970-м годам происходят важные сдвиги. Автодокументалистика перестает рассматриваться только как «истинное», «правдивое» свидетельство, как достоверный факт; возникает представление, что не только текст, но и «опыт — всегда уже интерпретация и нуждается в интерпретации» [81] .
Имеется ли у автобиографа ясный первоначальный сознательный замысел или нет, формулирует ли автор свою задачу [82] сколько-то открыто или нет, удается ли ему сконструировать целостный и непротиворечивый образ Яили (чаще) не удается — все это не меняет сути дела. Перед нами всегда только личная версия, рассказанная с определенной идеологической, временной, культурной, гендерной и т. п. перспективы, с некоей целью, которая определила отбор, соединение и интерпретацию всего рассказанного [83] .
81
Scott J. W.Experience // Women, Autobiography, Theory: A Reader / Ed. by Sidonie Smith and Julia Watson. Madison (Wis.): University of Wisconsin Press, 1998. P. 69.
82
В русской и советской традиции часто эта задача формулируется как социально-идеологическая. Характерным и в определенном смысле экстремальным примером может быть, например, произведение В. Г. Короленко «История моего современника», где в предисловии «От автора» писатель замечает: «В своей работе я стремился к возможно полной исторической правде, часто жертвуя ей красивыми или яркими чертами правды художественной. Здесь не будет ничего, чего я не испытал, не чувствовал, не видел. И все же повторяю: я не пытаюсь дать собственный портрет. Здесь читатель найдет только черты из „истории моего современника“, человека, известного мне ближе всех остальных людей моего времени» ( Короленко В. Г.История моего современника. Л: Худож. лит-ра, 1976. С. 22).
83
Вопрос о сложных и проблематичных отношениях между реальностью и текстом, fiction/non-fiction, о неоднозначности понятий «реальность», «правда», «факт» и т. п. в последние десятилетия широко обсуждается как историками, так и филологами. См., напр.: Cohn D.The Distinction of Fiction. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1999; Currie M.Postmodern Narrative Theory. Basingstoke and London: Macmillan, 1998; Phelan J., Rabinovitz P. J.Introduction // Understanding Narrative / Eds. J. Phelan and P. J. Rabinivitz. Columbus: Ohio State University Press, 1994. P. 1–15 etc.
Следует помнить, что мемуарно-автобиографические тексты создаются в соответствии (опять же неважно, сознательном или неосознанном) с актуальными для автора конвенциями, часто прямо с оглядкой на литературные каноны, шаблоны и образцы. С учетом этого можно прийти к выводу, что в автобиографии референциальность, установка на подлинность (Wahrheit)всегда соединена с такими текстовыми стратегиями, которые характерны для художественной, вымышленной, fiction-литературы (Dichtung).
Значит ли это, что вопрос о референциальности нужно вынести за скобки как неактуальный? Поль де Ман предполагал, например, что переживаемая нами при чтении автобиографий иллюзия референции, соотношения с реальным, — в действительности только фикция, род риторического эффекта: «Мы допускаем, что жизнь продуцируетавтобиографию подобным образом, как действие продуцирует свои последствия, но не можем ли мы равным образом допустить, что автобиографический проект может сам создавать и детерминировать жизнь и что все, что ни делает автор, определяется техническими потребностями самоизображения, то есть детерминировано во всех своих аспектах ресурсами своего посредника. И так как мимесис, предположительно действующий здесь, лишь один из способов изображения, зададимся вопросом: детерминирует ли референт объект изображения, или иллюзия референции не зависит от структуры объекта, то есть перед нами не референт, но что-то больше похожее на фикцию, которая, в свою очередь, сама способна производить референт?» [84] .
84
Man P. de. Autobiography as De-facement // The Rhetoric of Romanticism. New York: Columbia University Press; 1984. P. 69.