Чтение онлайн

Так, полемически развивая идеи Мейсон о том, что женщины пишут себя через «значимых других», Джулия Ватсон (Julia Watson) стремится перенести обсуждение этого вопроса с когнитивного уровня «на уровень рассмотрения риторических стратегий текста, которые основаны на узнавании и перемещении уполномоченного мужского голоса. Метонимия имплицитной для женской автобиографии стратегии другости — представления Ячерез модели других — на самом деле в меньшей степени замена, замещение ( substitution), а в большей степени — построение ( constitution) автобиографического Я, где внутренние другие,кажется, принимают самые преувеличенные размеры как очевидный предмет (субъект) жизнеописания» [99] .

Но если другие оказываются на первом плане, — рассуждает Ватсон, — а женский писатель — на втором, то это перемещение в тень Другогоможет быть актом освобождения от принуждений принятых установок женской жизни. Пытаясь освободить себя от конвенций, женский творческий голос творит свое Ячерез другого, причем этот другойне становится псевдонимом, маской Я,а сохраняет собственную идентичность.

Если Мейсон в роли «значащих других» представляет в основном мужские фигуры (отец, муж и т. п.), то Ватсон отмечает и показывает в своих конкретных анализах текстов (например, автобиографии Жорж Санд), что в роли таких другихчасто выступают другие женщины.

Сложности построения идентичности в автобиографическом женском тексте (конечно, не только в автобиографическом) связаны с тем, что женщина творит внутри «чужой», патриархальной культуры, на «чужой» культурной территории и на «чужом» языке. Более того, женщине-автору постоянно приходится иметь в виду те мифы, стереотипы и представления о женственности, которые существуют в культуре. Как замечает Сюзанна Фридман (Susan Stanford Friedman), женщинам всегда приходится осознавать себя как существо, идентичность которого дефинирована по отношению к доминирующей мужской культуре по установкам самой этой культуры. Поэтому женщинам (как и другим маргинальным группам) свойственна групповая (долевая, разделенная) идентичность, и «в женской автобиографии Яконструируется на базе группового сознания (хотя и не ограничивается этим) — на осознании культурной категории женщинадля моделей женской индивидуальной судьбы» [100] .

В этом, по мысли Фридман, — одна из причин исключения женской автобиографии из канона, так как ключевые для нее слова «идентификация, взаимозависимость, общность» как раз очерчивают поле, где автобиография невозможна как форма заявления о своей отдельности и уникальности.

Но в то же время в акте автобиографического письма писательницы хотят создать альтернативное Я, разбить культурный зал зеркал, разрушить молчание, к которому принуждает мужская речь: «Не узнавая себя в зеркале культурных репрезентаций, женщины развивают двойное сознание — Якак культурно определенное и Якак отличное от культурных предписаний» [101] .

Именно эти попытки идентифицировать себя внутри мужского канона через «двойную самоинтерпретацию» стремятся исследовать и описать многие представительницы феминистской критики.

Нэнси Миллер, например, говорит о том, что женщины выражают себя внутри мужской культуры как бы курсивом,привнося в чужой культурный язык свою интонацию, и о том, что это «послание» может быть прочитано при гендерноориентированном чтении [102] .

Франсуаза Лионе (Fransoise Lionnet) тоже пытается исследовать стратегии, используемые женскими автобиографиями, чтобы подорвать канонический дискурс и создать собственный, выразить в тексте те области женского опыта, которые замалчивались в этом господствующем дискурсе.

С ее точки зрения, для того чтобы вывести на поверхность те элементы, которые были погребены под мужскими мифами о самости, женщина-автобиограф «разыгрывает» сами эти мифы, остраняет их, объективирует. Здесь можно видеть двойное самосознание: женское предстает и как Я —субъект дискурса, и как Я— обретающее опыт, заявляющее о чуждости того дискурса, внутри которого оно говорит. Эта двойственность, противоречивость подчеркивается: женщина «существует в тексте под обстоятельствами чужой коммуникации, потому что текст есть место ее диалога с традицией, которую она молчаливо намеревается опровергнуть» [103] . Лионе обращает внимание на проблемы внутренного адресата (naratee) и те нарративные структуры, которые позволяют читать эти двойственные сообщения или указывают на необходимость подобного чтения.

О подобном напряжении, существующем внутри женского автобиографического текста, пишут практически все феминистские критики.

Домна Стантон (Domna Stanton) ставит под сомнение те «внешние» критерии, о которых говорит, например, Елинек. Она довольно резонно замечает, что если обозначать особенности стиля (последовательность, линеарность // непоследовательность, фрагментарность) или предмета изображения (личное, приватное // публичное, профессиональное) как специфически мужские // женские, то сразу можно назвать множество исключений: мужских автобиографий, написанных «по-женски», и женских, написанных «по-мужски». Этим сразу ставится под сомнение определенность подобных «четких разделений».

Что касается второго принципа (разницы в предметах изображения), то Стантон задается вопросом о том, не является ли предпочтение приватности (часто мотивированное адресованностью автобиографии детям) способом обоснования «естественности» своего письма. «Трудно отделить, — замечает исследовательница, — манифестации женского отличия от стратегии приспособления женщин к культурным нормам» [104] .

Последнее замечание касается и того способа построения личности через отношения с другими, который, как было показано выше, некоторые критики рассматривают как специфический способ построения идентичности в женской автобиографии. Стантон и здесь видит следы зависимости, наложенной на женщину патриархальной системой, в которой эта зависимость и несамостоятельность заявляется как фундаментальное женское качество [105] .

Перенося центр исследовательского интереса из области сопоставления повествования с реальным жизненным опытом автора в сферу изучения собственно текстуальности, Стантон именно в самом акте письма видит выражение главного противоречия (или напряжения) «автогинографии» (autoginography) — такой термин она предпочитает понятию «автобиография». Конфликт между конвенциональными ролями жены, матери и дочери, и неконвенциональным Я,с его притязаниями и призванием пропитывает сам акт письма, так как в символическом порядке идея авторства связана с фаллическим пером, передаваемым от отца к сыну, и пишущаяженщина попадает в противоречие с основным определением женщины и рассматривается как узурпатор мужской прерогативы [106] .

По мысли Стантон, разорванность и двойственность пронизывают сам дискурс женского автовысказывания, которое должно одновременно быть оправдывающимся (перед лицом структурированного в тексте патриархатного читательского «ты», персонифицирующего запрет на писательство) и протестующим, самоосвобождающимся.

Сидония Смит развивает подобную же мысль, говоря о том, что женщина-автобиограф все время имеет в виду реакцию читателя, стоящего на позициях господствующего патриархального дискурса. В собственных декларациях и избираемых «нарративных структурах она обнаруживает свое понимание возможности чтения (интерпретации), которому она может быть подвергнута со стороны публики, в чьих руках власть над ее репутацией» [107] , то есть всегда помнит, что ее женский текст будут читать именно как женский, а значит, иначе, чем мужской. По мнению Смит, адресат женской автобиографии, по крайней мере до XX века, — это мужское «ты», «он», тот, кто представляет доминантный порядок в качестве судьи с позиции существующей идеологии гендера. «Как арбитр, молчаливый партнер автобиографического контракта он получает привилегию власти» [108] . Текстовые стратегии женской автобиографии строятся в двойственной перспективе: «остро чувствуя ожидания читателя и свои, часто находящиеся в конфликте с последними, желания, она (женщина-автобиограф. — И.С.) осуществляет иногда элегантный, иногда судорожный баланс между прогнозируемыми читательскими ожиданиями и ответными авторскими маневрами» [109] .

Возвращаясь к концепции Стантон, надо отметить, что для нее автогинография — это реализация (или попытка реализации) задачи, которая по определению кажется неисполнимой: «конституировать женский субъект в фаллоцентрической системе, которая определяет ее как объект, как несущественное другоемужчины. <…> Авторизованное письмо о себе, создание Себя (своего Я) в акте письма („graphing of the auto“) было актом самоутверждения, которое одновременно и отвергало, и сохраняло женский статус» [110] .