Чтение онлайн

По самой своей природе гражданство полиса было неразрывно связано с индивидуальным благополучием и в такой же мере отделено от личных условий жизни. Политический статус не зависел от особенностей персонального положения, скажем, от места в социальной или экономической иерархии. Гражданин занимал положение, официально отделенное от занятого производством и воспроизводством мира домашнего хозяйства, населенного рабами и женщинами» (Farrar, 1992, pp. 18–19).

Никто не придавал гражданству такого значения, как древние греки [149] . Одним словом «полития» обозначались гражданство, совокупность граждан и государственное устройство. Государство и граждане были синонимами; качество государства, полиса, зависело от качества граждан. Греческий ритор Исократ считал этот симбиоз гражданства и государственного устройства душой полиса [150] . Древние греки ценили свое гражданство и не давали его кому попало, по крайней мере в период расцвета демократии. Человека можно было лишить гражданства полностью или частично, отняв у него несколько гражданских прав. Таким образом, гражданство имело несколько уровней; высший давал право участвовать в народном собрании и занимать государственные должности.

Сыновья греческих граждан, как правило, становились гражданами, но не автоматически. Иностранцы могли получить гражданство за помощь, оказанную государству. Даже рабам иногда даровалось гражданство за участие в войне. Гражданство налагало на его обладателя обязанность служить в армии и самостоятельно снаряжать себя на войну. Таким образом, в Древней Греции солдат и гражданин был одним и тем же лицом. Отсюда понятно, почему женщины не считались гражданами: они не служили в армии.

Из сказанного ясно, что в Афинах обязанности перед государством и получаемые от него выгоды были взаимообусловленными. Быть греком означало быть гражданином со всеми правами и обязанностями, которые это гражданство подразумевало. Данный аспект греческого гражданства прекрасно выражен в нижеследующем отрывке из надгробной речи Перикла (уже цитированной нами) в передаче Фукидида (Thucydides, 1943, II 37).

«Для нашего государственного устройства мы не взяли за образец никаких чужеземных установлений. Напротив, мы скорее сами являем пример другим, нежели в чем-нибудь подражаем кому-либо. И так как у нас городом управляет не горстка людей, а большинство народа, то наш государственный строй называется народоправством. В частных делах все пользуются одинаковыми правами по законам. Что же до дел государственных, то на почетные государственные должности выдвигают каждого по достоинству, поскольку он чем-нибудь отличился не в силу принадлежности к определенному сословию, но из-за личной доблести… В нашем государстве мы живем свободно и в повседневной жизни избегаем взаимных подозрений: мы не питаем неприязни к соседу, если он в своем поведении следует личным склонностям, и не высказываем ему хотя и безвредной, но тягостно воспринимаемой досады. Терпимые в своих частных взаимоотношениях, в общественной жизни не нарушаем законов, главным образом из уважения к ним, и повинуемся властям и законам, в особенности установленным в защиту обижаемых, а также законам неписаным, нарушение которых все считают постыдным» [151] .

В этих словах Перикла особенно примечательно то, как он связывает демократические институты Афин с их культурными традициями, – до такой степени, что они взаимно питают друг друга и это само собой разумеется. Из слов того же Перикла, приведенных в качестве эпиграфа к этой главе, ясно, что между индивидуальной и общественной жизнью гражданина нет четкой границы: человек, «не занимающийся общественной деятельностью», – «бесполезный обыватель» [152] .

Такое представление о гражданстве подразумевало, что полноценный гражданин способен выполнять свои общественные обязанности. Это очевидным образом следовало из обязанности нести военную службу и снаряжать себя для нее и менее явно из обязанности участвовать в народном собрании или Совете пятисот, причем участвовать сознательно и ответственно. Таким образом, в основе греческого понятия о гражданстве и создания греческой демократии лежало убеждение, что граждане способны принимать решения не только в рамках своей частной жизни, но и в рамках общественной жизни. Кроме того, коллективные решения должны идти на благо сообщества. Поэтому демократия не случайно впервые возникает в обществе, впервые же проявившем способность к такому рациональному мышлению, которое характерно для современной науки и, в более широком плане, для общества современного типа. Так же не случайно, что это общество создало алфавит, сделавший образование доступным для значительно большей части населения.

В период наивысшего расцвета афинская демократия воплощала базовые свойства демократии настолько полно, насколько это вообще возможно для политической системы. Из первого расцвета демократии мы должны извлечь важный урок: эффективная форма правления возникает не сама собой. Она требует активного участия основной массы граждан, причем таких граждан, которые обладают знанием и умственным развитием, позволяющим выполнять гражданские обязанности, а также готовы тратить время, деньги и силы на выполнение своих обязанностей.

«[Греческая] полития – выдающееся явление. Это шедевр изобретательности и практической сметки, один из наиболее удачных или, может быть, самый удачный политический артефакт в истории форм правления» [153] . С мнением Файнера трудно не согласиться. Благоговейный трепет охватывает нас, когда мы представляем себе достижения древних греков в архитектуре, астрономии, математике, философии, науке, скульптуре и вообще в искусстве. Все это стало возможным потому, что впервые в истории человеческий ум избавился от суеверий и получил возможности следовать свободно избранным путем. Пожалуй, самым важным из всего, чем древние греки одарили человечество, была демонстрация способности человека к рациональному мышлению, демонстрация силы разума.

И нигде эта сила не проявилась ярче, чем в конституции Клисфена: созданный разумом «артефакт» превратил общество охотников за рентой в демократию – первую и по сей день одну из самых успешных демократий всех времен. В этой связи уместно исправить ошибку, которую, как представляется, совершали в отношении афинской демократии многие, в том числе и Джеймс Мэдисон. «Отсюда выходит, что такие [чистые] демократии всегда являли собой зрелище смуты и раздора, всегда оказывались несовместимыми с личной безопасностью или имущественными правами и вообще были настолько же недолговечны в жизни, насколько разнузданны при смерти» [154] . Однако в Афинах налоговое бремя было, по нынешним стандартам, довольно легким, а такие серьезные меры перераспределения, как аннулирование долгов или передел земли, «даже не рассматривались» [155] . Поэтому Мэдисон сильно заблуждался, если, бичуя чистые демократии, имел в виду Афины.

Точно так же нельзя сказать, что афинская демократия была недолговечной. С двумя краткими перерывами она просуществовала с 510 г. по 322 г. – дольше, чем любая из нынешних западных демократий за исключением США. Кроме того, она погибла не в результате внутренних распрей и волнений, спровоцированных буйными демократическими толпами, а потому, что Афинское государство при всей его привлекательности для жизни было все же слишком небольшим, чтобы защитить себя от соседей [156] .

В заключение нужно обратить внимание на большой оптимизм древних греков – оптимизм в отношении мыслительных способностей человека и перспектив самоуправления. В наши дни предложения ввести новые политические институты воспринимаются, как правило, скептически, особенно среди политологов. А для древних греков новаторский характер конституции Клисфена был только лишним доводом в ее пользу, – до такой степени греки верили в творческие способности разума и восторженно принимали все новое [157] .

Подобный оптимизм обычно связывают с либерализмом – в том значении данного термина, какое сейчас принято в США или иногда использовалось в Европе в XIX в. Либералы оптимистично оценивают способности разума и, соответственно, склонны питать оптимизм в отношении будущих результатов демократического процесса. В дихотомии Хортона (Horton, 1982) они занимают место прогрессистов. Консерваторы, напротив, являются традиционалистами, которые пессимистически оценивают способности разума и потому опасаются будущих результатов демократического процесса [158] . Таким образом, оптимизм в отношении человеческой природы можно связать с либерализмом, а этот последний – с поддержкой демократических институтов или верой в них. Для консерватизма, напротив, характерна пессимистическая оценка возможностей человека и предпочтительны более авторитарные политические структуры. Клисфена и Перикла можно назвать либеральными демократами Древних Афин; Платон воплощает консервативное, автократическое умонастроение [159] .

Древний Рим во многих отношениях превзошел греческие полисы общей суммой достижений, накопленных за многие века существования, и своим влиянием на будущее развитие Европы. В период наивысшего могущества Римская империя простиралась от Иберийского полуострова на западе и Британских островов на севере до Каспийского моря на востоке и далее через все Восточное Средиземноморье до Северной Африки включительно. В Римской империи зародилось христианство, ставшее религией Запада. Отчасти благодаря распространению христианства язык древних римлян, латынь, более чем на тысячу лет стал общим языком ученых и лег в основу романских языков. Однако следует напомнить, что наш главный интерес посвящен развитию рационального мышления и его связи с демократией. В этих областях достижения Древнего Рима достаточно скромны. Скачок от мифической культуры к теоретической уже был сделан древними греками. Древний Рим дал немало достойных авторов в области истории и риторики: достаточно упомянуть хотя бы Катона, Цицерона, Полибия и Плутарха. Однако сами жанры истории и риторики изобрели древние греки, и даже самые талантливые древнеримские авторы не могли затмить Фукидида, Сократа, Аристотеля и Платона. Древний Рим никогда не был демократией и не пытался стать ею. По этой причине мы уделим ему меньше внимания, чем древним грекам.