Чтение онлайн

Я открываю рот, но ничего не выходит, кроме очередного гребаного хныканья.

Его улыбка расширяется.

— Ты хнычешь как маленькая сучка, Джей, — мягко говорит он. — Прямо как они, да?

Сигарета приближается, и я моргаю, протягивая руки, сжимая пальцы вокруг его руки, пытаясь оттолкнуть его от себя, но он сильнее. Прошел год после того, как я выбралась из клетки, а я все еще не нарастила мускулы.

Он прижимается ко мне, и я не могу сопротивляться, его запах переполняет меня, тепло от сигареты слишком близко к моему глазу. Он начинает слезиться, и моя рука дрожит на его предплечье.

Он смеется.

— Тупой чертов идиот, — говорит он своим хриплым голосом. — Не можешь перестать дрожать, да? Я так тебя напугал?

Он отодвигает сигарету от моего глаза, и я выдыхаю с облегчением. Но его пальцы все еще на моем лице, и когда он говорит: — Высунь язык, я снова начинаю дрожать.

— Нет, Люцифер, п-пожалуйста, не надо…

— И это они тебе говорили, урод? — рычит он.

Я не отвечаю ему, мои пальцы все еще сплетены вокруг его предплечья, пока я качаю головой.

— Отвечай, кусок дерьма.

Затем это происходит.

Мой мочевой пузырь ослабевает. Привычка от пребывания в этой клетке.

Теплая моча покрывает мои треники, просачиваясь сквозь боксеры. Я мысленно молюсь, чтобы он не заметил. Что если я просто буду делать то, что он говорит, он оставит меня в покое.

Он уйдет.

Я начинаю открывать рот, мое лицо пылает от унижения, но тут он морщит нос и вскакивает на ноги, отступая от меня.

— Ты обоссалась? — недоверчиво спрашивает он, пока я сжимаю руки вокруг голеней, снова и снова скатываюсь в клубок, напевая про себя, делая вид, что меня здесь нет. — Ты, блядь, обоссался?

Я слышу, как кто-то еще вдалеке, кто-то зовет его по имени.

Он смеется и поворачивает голову, закрывая рот свободной рукой.

— Мав, этот мудак, блядь, обоссался! — он смеется, опускает руку и снова поворачивается ко мне. — Ты чертовски отвратителен.

Затем, когда я думаю, что он собирается уйти, чтобы пойти к Маверику, он подходит ко мне ближе, и я задерживаю дыхание.

Жду.

Трясусь.

Все еще качаюсь.

Прежде чем я успеваю сообразить, что он делает, его нога сталкивается с моим животом, боль отдается в ребрах.

Я падаю на бок, свернувшись в позу эмбриона, уткнувшись лицом в собственную мочу.

Прямо как в той клетке.

Я закрываю глаза, и он смеется, затем я слышу звук молнии.

Его шаги приближаются.

Нет. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, пожалуйста, не надо.

Он снова смеется, и я чувствую, как что-то горячее прижимается к моему лицу, капает в глаза, в рот.

— У нас тут неисправная гребаная сантехника, Мав, — говорит Люцифер, когда его моча заливает мне рот. — Но, по крайней мере, здесь есть чертов туалет.

— Джеремайя! — говорит Сид, ее голос высокий. Испуганный. Неестественный. Ее ногти все еще впиваются в мою руку, мои руки обхватывают ее горло, большие пальцы прижаты к ее дыхательному горлу, но эта чертова бандана касается меня.

Я отпускаю ее, поднимаю руки и отступаю назад по темному твердому дереву своей комнаты, тяжело дыша и стиснув зубы, пытаясь сосредоточиться на серебре ее глаз.

Ее длинных ресницах.

Этих пухлых розовых губах.

Ее растущие сиськи, виднеющиеся под белой майкой с низким вырезом. Они становятся больше с каждой неделей. И я хочу прикоснуться к ней, укусить ее и сделать ей чертовски больно, особенно когда мои глаза снова блуждают по бандане. Но я не буду.

Не буду.

Это не ее вина.

Это не ее гребаная вина.

Я тяжело сглатываю и опускаю руки, осознавая, что я совершенно, блядь, голый, а я ни перед кем не раздеваюсь. Одежда — это броня.

Щит.

Я мечтаю исчезнуть в своей гардеробной, справа, надеть костюм и гребаные запонки, а может, даже чертов галстук, только чтобы прикрыться. Я тренируюсь без футболки, мне достаточно комфортно в своей шкуре.

Но быть полностью безоружным мне не нравится.

Особенно когда широкие глаза Сид изучают шрам на моих ребрах. От него.

Я сжимаю руки в кулаки.

— Тебе что-то нужно? — спрашиваю я, пытаясь успокоить свой характер. Сдержаться.

Ради нее.

Всегда делаю все, блядь, для нее.

Она прижимает ладони к темно-серой акцентной стене у себя за спиной, ее позвоночник тоже прижат к ней, но на мой вопрос ее глаза сужаются. Я вижу под ними тени, но они лучше, чем были, когда она только пришла сюда.

Тогда она была хрупкой. Почти… болезненной. Такой, какой она была, когда я нашел ее той ночью. В ту ночь, когда они могли убить ее. В ту ночь, когда она хотела покончить с собой.

— Да, — сказала она сквозь стиснутые зубы, — Николас хочет тебя видеть.

Я вскидываю бровь.

— Тогда почему Николас не пришел сам?

На это она закусывает губу и смотрит вниз на свои боевые сапоги. В Северной Каролине сейчас гребаный апрель, на улице адская жара, но она настаивает на том, чтобы надеть эти гребаные ботинки. В ее шкафу, в комнате в коридоре от моей, полно одежды, которую я купил специально для нее. Ее обычное дерьмо, толстовки, футболки группы и рваные черные джинсы, но также… дерьмо со вкусом.

Она ничего из этого не носила.