Чтение онлайн

Руки Джеремайи на ее горле, улыбка на ее пьяных губах, потому что она думала, что он — это я. Как я кричал, как веревка врезалась в мою плоть. Теплая кровь стекала по моему торсу, просачиваясь в штаны, но он не останавливался.

Его руки были на ней.

Он лежал на ней, прижав ее к себе, но ему даже не нужно было этого делать. Ему не нужно было напрягаться.

Моя жена — чертова шлюха, и, возможно, она вовсе не думала, что это был я. Может, она знала, что это был он или кто-то другой, и ей было все равно.

Она раздвигала ноги для любого, кто хотел ее. Любому, кто проявлял к ней хоть малейшее внимание.

Прежде чем я понял, что делаю, ослепительная боль пронзает мой кулак, и кто-то оказывается у меня за спиной, его руки крепко обхватывают меня, и он что-то говорит мне на ухо.

Я понимаю, что больше не держу ее фотографию, и мой кулак упирается в стену рядом со скамьей, гипсокартон расколот и потрескался, как мои костяшки пальцев, но меня не волнует эта боль.

Эта боль не причиняет боли.

Эту боль… можно пережить.

Это другое, эта чертова дыра в моей груди… это то, что я не уверен, что переживу. Мне нужно взять себя в руки. Мне нужно подумать о том, что Элайджа только что сказал.

Но комната кружится, и я не могу думать, и я не могу дышать, и я… не могу.

Она нужна мне.

Мне нужна моя жена. Моя чертова жена.

— Respirare.

Голос Маверика. Снова и снова, одно и то же латинское слово. Дыши. Дыши.

Дыши.

Я закрываю глаза. Вдыхаю. Я чувствую запах Маверика, кожи и чего-то еще. Темнее. Его запах успокаивает. Его руки крепче обхватывают меня. Он все еще говорит мне на ухо. Снова и снова, и снова.

Я прижимаюсь к нему.

Он прижимает меня к себе, и я поворачиваюсь в его объятиях, обхватываю его своими, понимая, что все смотрят на нас.

Мне все равно.

Я кладу голову ему на плечо, слезы жгут глаза.

Не плачь. Не плачь. Не смей, блядь, плакать.

— Все в порядке, — говорит Маверик мне на ухо. — Ты можешь плакать, Люци.

И тогда я больше не могу сдерживаться.

Я принимаю холодный душ.

Такой чертовски холодный, что я дрожу, когда провожу руками по кафелю, опускаю голову и закрываю глаза, позволяя воде жалить мою кожу. Приносит онемение, которого я так жажду в последнее время.

Обычно в него легко погрузиться. Безразличие. Бесчувствие. Холодность.

Но в последнее время, когда она рядом, так близко, но так чертовски далеко от меня, это становится все труднее.

Мои зубы стучат, левая рука яростно трясется, а правая лишь слегка подрагивает. Я скрежещу зубами, прижимаясь лицом к черной плитке. Я глубоко вдыхаю, пытаясь дышать через холод. Принять его. Утонуть в иголках от всего этого.

Я все еще чувствую Синди на себе с прошлой ночи. Ее пальцы копаются в моей рубашке. Я все еще слышу ее стоны, когда она прижимается ко мне. Она умоляла меня отвезти ее домой и трахнуть.

Но я не мог этого сделать.

Я спал с ней раньше, и она лучшая танцовщица в Remorse, клубе в Вирджинии, она приехала только ради меня. Но мы не друзья, и я не буду трахать никакую другую девушку, пока Сид под моей крышей.

При мысли о ней, беременной его ребенком, у меня мурашки по коже, но, по крайней мере, я знаю, что она покончила с этим дерьмом. Она ни с кем не трахается в моем доме.

Я бы никогда так с ней не поступил. Может быть, в отеле, когда я знал, что она не готова ко мне. Когда она не была готова услышать правду, а я не хотел ей говорить, потому что думал, что если она узнает, что мы на самом деле не родственники, она убежит от меня, и у нее не будет повода оставаться рядом со мной.

Но теперь я не могу этого сделать.

Кроме того, единственная женщина, которая мне нужна, это она. Я хочу владеть ею. Клеймить ее. Нанести ей синяки. Я просто, блядь, хочу ее.

И за те три недели, что она была здесь, с тех пор как я отдал Бруклин за нее, ничто не коснулось меня, кроме моей собственной руки.

Я ударяю кулаком по стене душевой кабины, поднимаю голову и, ругаясь под нос, тянусь к серебряной ручке, выключая воду.

Я всегда делаю что-то не то.

Разрезаю ее футболку.

Пытаюсь заставить ее ревновать.

Всегда, блядь, неправильно.

Я знаю, что со мной что-то не так, но не знаю, как это исправить.

Секунду я просто стою там, упираясь кулаком в стену душевой кабины и глядя на помутневшие стеклянные двери. Здесь четыре душевые лейки. Для Сид тоже достаточно места, и я, наверное, отдал бы все, чтобы она оказалась здесь голой.

Я уже видел ее голой.

Один раз.

После той ночи полтора года назад. После того, как я…

Я плотнее закрываю глаза, так сильно ударяя кулаком по кафелю, что становится больно, и я знаю, что мне нужно быть осторожным. Учитывая травму руки, нервы, сломав пальцы в душе, я могу полностью испортить руку.

А мне нужна эта рука. Я левша, блядь, и, конечно, благодаря судьбе, или Сатане, или кому там еще, именно моя левая рука навсегда пострадала после того, как я побывал в том… доме.

Я открываю глаза, распахивая стеклянную дверь душа, выхожу в большую ванную комнату, беру с вешалки белое полотенце и натягиваю его на лицо, смывая воду с глаз.

И воспоминания тоже.

О темноте. Голод. Боль.

Мой желудок скручивается в узел, и я, спотыкаясь, подхожу к мраморной раковине, позволяя полотенцу упасть, упираясь руками в стойку, пытаясь загнать все это обратно. То, что они сделали со мной там.

Что случилось после.

Что сделал Люцифер, мать его, Маликов.

Нечеловеческий крик вырывается из моего рта, и я поднимаю голову, глядя в запотевшее зеркало, желая ударить по нему кулаком, чтобы стекло разбилось, чтобы моя кожа кровоточила, чтобы я, блядь, почувствовала хоть что-то.

Я могу сделать это только с ней. Как будто она — яд под моей кожей, подползающий все ближе к сердцу, кружащийся в моих венах. Однажды, я уверен, она может убить меня.

Я смотрю на булавку на белом мраморе столешницы, и это единственное, что меня успокаивает. И то едва-едва.