Чтение онлайн

Он зажимает мне рот рукой, когда лезвие разрезает подол моей футболки, обрывки мокрой ткани разлетаются на куски, обнажая грудь и живот. Но он не останавливается с этим чертовым ножом. Вместо этого он мягко проводит острием по моему животу, вверх по грудной клетке, груди, прежде чем пройтись по левой груди.

Я не могу дышать, мои колени трясутся подо мной, и мне приходится прислониться к нему спиной для поддержки. Когда он проводит плоской стороной лезвия по моему соску, твердому и напряженному от дождя и прохладной стали, меня не покидает ирония, что я ищу у него защиты от… него.

— Кажется, я говорил тебе не приходить сюда одной, — шепчет он мне на ухо, когда дрожь пробегает по моему позвоночнику.

Натиск дождя замедлился до легкого ливня, но я слышу раскаты грома вдалеке. Я вижу еще одну вспышку молнии, и темный лес становится жутким от короткой искры света, а очертания деревьев становятся пугающими. Призрачными.

Джеремайя проводит лезвием по моей груди, обводя второй сосок, и я закрываю глаза, страх, гнев и вожделение борются во мне.

Ему лучше знать, что нельзя прикасаться ко мне таким образом. Но с его эрекцией, вдавливающейся в мою спину, с ножом у моей груди, я знаю лучше, чем пытаться бороться с ним прямо сейчас.

С моим приемным братом ты либо выбираешь свои битвы, либо погибаешь.

И все же, когда он, наконец, опускает нож, и я снова могу дышать, делая большие глотки воздуха, я немного расслабляюсь от его прикосновений. От осознания того, что это он здесь, а не кто-то другой.

Он может быть самым страшным монстром, который только может бродить по этому лесу, но когда его рука мягко касается моей груди, а большой палец проводит по соску, я понимаю, что он — мой монстр.

Несмотря на это, я хватаюсь за его руку, пытаясь оторвать ее от себя.

Я не могу этого сделать.

Я не могу этого сделать.

Только не с моим мужем.

Я не могу разбить его сердце больше, чем уже разбила.

Я начинаю бороться в хватке Джеремайи, и, клянусь, рука, закрывающая мой рот, дрожит.

На секунду я замираю, мои пальцы сомкнулись вокруг его запястья.

Дрожит ли он от гнева?

Сдержанности?

Это… что-то другое?

Но потом его рука замирает, и он говорит: — Ты действительно хочешь драться со мной, после того как ослушалась меня? — он сжимает горсть моих постоянно растущих грудей — одно из преимуществ беременности, которое я обнаружила во втором триместре — и облизывает мое мокрое лицо. — Ты на вкус как гребаное отродье, — пробормотал он, прижимаясь ко мне, — а отродья нужно наказывать.

Он тянет меня за сосок, и я задыхаюсь от его ладони, глаза распахиваются, я все еще пытаюсь отдернуть его руку, но это невозможно. Под моими пальцами прогибаются мышцы и сухожилия, и я понимаю, что не могу бороться с ним таким образом. Мой брат — гребаный зверь.

Я поднимаю ногу, готовая топнуть ногой, как он учил меня на уроках самообороны, когда снова сверкает молния, озаряя гущу леса ярким фиолетовым светом.

Я опускаю ногу, мой рот открывается, пульс учащается.

Джеремайя проводит рукой по другой груди, разминая мою плоть, но замечает мою дрожь и останавливается.

— Сид, — шепчет он. — Детка…

— Джеремайя.

На этот раз он убирает руку от моего рта, и на этот раз мои пальцы не обхватывают его запястье, чтобы удержать его. Вместо этого я крепко прижимаюсь к нему, когда его руки обхватывают меня, чтобы защитить. Потому что это была не галлюцинация.

Это была та же фигура в капюшоне, которую я видела в первый раз. Та, которую я приняла за своего брата.

— Что случилось, детка? — спрашивает он, в его голосе сквозит беспокойство.

Я делаю дрожащий вдох, чувствуя головокружение от страха, и шепчу: — Здесь кто-то с нами.

И я не могу не задаться вопросом… Это он?

Согласно моей фамилии, я обожаю гребаный дождь. Грозы, молнии, я могу часами смотреть на грозу, если она мне позволит. Но когда я отворачиваюсь от стекла, которое тянется от одного конца гостиной до другого, я вижу самую изменчивую грозу, которую я когда-либо видел в своей жизни, сидящую на краю кожаного дивана и прижавшуюся к нему под белым полотенцем.

Сид дрожит, ее каштановые волосы, потемневшие от дождя, прилипли к голове. Ей двадцать один год, и с тех пор, как она была маленькой, я слежу за ней, как погонщик за бурей, приближаясь все ближе, даже когда она представляет чертову опасность для того, что, как я думал, я потерял все эти годы назад. Моему сердцу.

Ее серебряные глаза встречаются с моими, когда она поднимает взгляд, ее бледно-розовые губы разошлись, когда она смотрит на меня. Ее идеальный нос слегка вздернут, и я вижу, как с его кончика стекает капелька воды.

— Ты видел что-нибудь на камерах? — спрашивает она, рассеянно вытирая нос. Ее хриплый голос такой чертовски чувственный, что это возбуждает само по себе.

Я провожу рукой по мокрым волосам, затем сую их обратно в карман, пересекая каменный пол гостиной, чтобы встать перед ней.

Она отшатывается назад от моего приближения, и я закатываю глаза, сажусь на черный кофейный столик и слышу, как он стонет подо мной.

— Нет, — говорю я ей, затем поворачиваю голову к окну. Из него открывается вид на бассейн, который сейчас заливает дождь, а за ним — лес, окружающий этот дом. Все еще в Александрии, но вдали от центра города, это идеальное место для укрытия.

Идеальное, за исключением того, что Сид Рейн — цель многих влиятельных людей, и если она не научится слушаться меня, ее убьют.

Если она это сделает, мне больше не для чего будет жить. Однажды я сказал ей, что не смогу жить без нее. Она даже не представляет, как сильно я это чувствовал.

— Они все еще ищут.

Мои люди, включая Николаса, там с фонариками, основательно промокшие. Я плачу им достаточно, чтобы это того стоило.

Мои глаза встречаются с глазами Сид, когда она зажимает губу между зубами, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать. Три недели она была здесь, и три недели я пытался дать ей свободу.

Но я ни с кем не спал с тех пор, как бросил Бруклин ради Сид, и моя рука уже не выдерживает.

Она нужна мне. Она всегда была мне нужна, и она была у меня во всех отношениях, кроме одного. Почти, но это не считается. И вспоминая ту ночь, когда я заставил его смотреть… Я чувствую, как на меня накатывает волна тошноты, но я отталкиваю ее. Прочь.

Мои глаза находят ее сухую хлопковую майку под полотенцем, ее черные шорты для сна и босые ноги, ногти на ногах без лака. Мы оба переоделись, когда пришли в дом, и я отправил своих парней, но сейчас мне хочется, чтобы она снова была в той одежде для бега, которую я чуть не срезал с нее. Меня поражает, насколько она привыкла к моему дерьму.