Чтение онлайн

Чувство опустошенности от дела, требующего больших усилий, – реальное и совсем не редкое явление. Однако мы также знаем, что при наличии достаточной мотивации мы можем продолжать работу – иногда даже с большим рвением. Когда мы влюблены, мы можем после целого дня, недели или месяца изнурительной работы нестись со всех ног туда, где живет дорогой нам человек. Для некоторых чувство усталости становится сигналом не к включению телевизора, а к посещению спортивного зала. Мотивационная интерпретация настойчивости утверждает, что именно способы мышления, стандарты нашего «я» и цели определяют, когда наши усилия воодушевляют, а не истощают нас и когда нам нужно расслабиться, вздремнуть, вознаградить себя и выпустить на волю нашего внутреннего «кузнечика».

Если вы считаете, что настойчивость в выполнении трудных задач заряжает вас энергией, а не истощает, то защитит ли это от усталости воли? Ответ положительный: когда людей побуждают думать, что трудные задания дают им сил, они повышают производительность при выполнении следующих задач. Например, когда людей убеждали в том, что они станут заряжаться энергией, контролируя выражения своего лица (чтобы не проявлять эмоций), то они лучше выполняли следующее задание по сжиманию ручного динамометра. Их дальнейшие результаты при этом не ухудшались, и их эго не истощалось.

В Стэнфордском университете Кэрол Дуэк и ее коллеги обнаружили следующее: те, кто верил, что их жизненная энергия после тяжелой умственной работы быстро восстанавливается сама по себе, не проявляли ослабления самоконтроля после изнурительных заданий. А те, кто верил, что их энергия истощается, демонстрировали ослабление самоконтроля и нуждались в отдыхе для пополнения сил.

Команда Дуэк продолжала наблюдать за студентами колледжа в течение трех периодов времени, причем третий из них приходился на последнюю экзаменационную сессию, которая требовала эффективного саморегулирования.

Студенты, считавшие силу воли неограниченным ресурсом, действовали намного успешнее во время стрессового экзаменационного периода, чем те, кто считал ее ограниченной. Последние чаще сообщали о потреблении нездоровой пищи, отлынивании от работы и неспособности эффективно управлять собой при подготовке к экзаменам. Эти результаты подчеркивают важность того, как мы думаем о себе и о наших способностях самоконтроля, и ставят под сомнение идею о том, что наша способность прикладывать усилия для достижения целей – нерегулируемый, биологически заданный процесс.

Чтобы понять, что избыток силы воли может причинять человеку такой же вред, как и ее недостаток, не нужно проводить экспериментов или изучать труды философов. Каждый раз откладывать вознаграждение и ждать двух маршмеллоу – зачастую неразумная тактика. Когда в мире существуют неконтролируемая инфляция, обанкротившиеся банки и невыплаты обещанных доходов от инвестиций, есть немало объективных причин для того, чтобы не тратить время на ожидание и сразу звонить в звонок. А субъективные причины могут быть столь же убедительными. В крайнем случае постоянная отсрочка вознаграждений может сделать жизнь мучительной и безрадостной. Удовольствия бесконечно откладываются, развлечения не допускаются, эмоции не возникают, а возможности не используются. Мы и «муравьи», и «кузнечики», а жизнь без использования «горячей» эмоциональной системы при постоянном контроле «холодной» когнитивной ради возможного светлого будущего – такое же сомнительное удовольствие, как и его полная противоположность.

Когда же мы вправе вести себя скорее подобно кузнечикам, чем ориентированным на будущее муравьям, постоянно занятым работой? Когда разрешаем себе расслабиться и позволяем «горячей» системе одержать верх, вознаградить себя любимыми маршмеллоу и забыть о неотвеченных письмах и списке завтрашних неотложных дел? Что определяет нашу готовность позволить себе удовольствие от ничегонеделания, праздных выходных на пляже, поездки в большой город или просто отдыха дома? Нам не обязательно вести себя так же глупо, как некоторые из падших героев газетных статей, но мы все, видимо, руководствуемся не выражаемыми явно правилами о том, когда мы можем ослаблять самоконтроль и позволять себе радости жизни сейчас, а когда следует отложить эти удовольствия на потом и стремиться к более крупным вознаграждениям в будущем. Как мы вырабатываем эти правила? Ответы имеют непосредственное значение для того, как мы воспитываем наших детей и обращаемся с собой.

Сегодня американские родители, принадлежащие к верхушке среднего класса, по общему мнению, зациклены на детях и бегут с работы домой, чтобы уделить максимум «качественного времени» чадам, отдавая им свою любовь, заваливая подарками и позволяя командовать собой. Нередко родители позволяют детям отчаянно вопить на людях, если нужно ждать несколько минут, чтобы в McDonald’s им подали их любимые гамбургеры. Французские же родители берут детей-дошкольников в роскошные парижские рестораны, где те с показным спокойствием дожидаются своего антрекота с зеленой фасолью, пока родители наслаждаются аперитивом [26] . Для воспитания идеальных детей одна американская мать китайского происхождения предлагает длинный список того, что следует запретить, включая слишком продолжительный сон, шумные праздники, телевизор, компьютерные игры и отметки ниже пятерки [27] . Именно такой рецепт предложила Эму Чуа в 2001 г. в своей книге «Боевой гимн матери-тигрицы» для воспитания ребенка, который станет превосходно играть на скрипке или фортепиано и будет первым учеником в классе (возможно, за исключением уроков физкультуры).

Несколькими десятилетиями ранее Джудит Рич Харрис утверждала, что родительское воспитание не имеет никакого значения, потому что общение со сверстниками и генетика – ключевые факторы, определяющие жизнь детей. Чтобы это было не просто личным мнением, следовало бы провести эксперименты, позволяющие манипулировать тем, что происходит в разных условиях родительского воспитания в реальной жизни. Но это невозможно. Однако мы можем отвечать на поставленные нами вопросы о релевантных методах воспитания, проводя кратковременные эксперименты со взрослыми моделями в реалистичных условиях, осмысленных для детей.

Я стал проявлять интерес к этой области, когда мои дети ходили в начальную школу и гордо приносили домой образцы своих ранних достижений – например, в случае с моей младшей дочерью это была сине-черная сандалия из обожженной глины, которую она изготовила своими руками. В результате я провел несколько исследований, чтобы выяснить, как мы устанавливаем стандарты для наших достижений в начале жизни и как вознаграждаем себя, когда достигается соответствие им. Я ставил следующие вопросы.

• Какие разновидности опыта социализации и какие подразумеваемые правила направляют этот вид самовознаграждения и саморегулирования?

• Когда дети ощущают усталость воли и решают, что настало время похвалить, побаловать и вознаградить себя?

• Когда они проявляют упорство и откладывают вознаграждение до тех пор, пока оно не станет соответствовать более высоким стандартам? Или само по себе продолжение работы превращается в удовольствие?

Поскольку модели существенно влияют на то, кем мы становимся, мне хотелось выяснить, как они направляют выработку стандартов, которые мы с раннего детства используем для оценки и контроля себя. Характеристики и поведение взрослых моделей влияют на то, чему учатся дети, чему они подражают и что передают другим. В Стэнфорде одновременно с маршмеллоу-тестами мы со студентами начали проводить эксперименты, чтобы выяснить, как дети обретают стандарты.

Мы варьировали атрибуты моделей и типы поведения, связанные с самовознаграждением, чтобы увидеть, как они влияют на то, какие стандарты устанавливают для себя маленькие дети, когда взрослые выходят из комнаты.

Для экспериментов мы вместе с моим студентом Робертом Лайбертом отобрали четвероклассников, мальчиков и девочек в возрасте 10 лет, из нескольких начальных школ вблизи Стэнфорда. Во время индивидуальных сессий мы знакомили каждого ребенка с молодой женщиной (ролевой моделью), показывавшей «новую игру в кегли», которую якобы тестировала компания по производству игрушек, чтобы выяснить ее привлекательность для детей. Это была миниатюрная, метровой длины версия кегельбана с табло, на котором показывались очки, набранные после каждой попытки. Сам игрок не мог видеть, сколько кеглей он сбил, и должен был полагаться на результаты, высвечивавшиеся на табло. Те были заданы заранее и никак не связаны с точностью броска, но их правдоподобие не вызывало сомнений у детей.