Чтение онлайн

Я напряг голову, чтобы вспомнить имя ее одноклассника, но так и не смог. Не то Коля, не то Толя. Про себя я всегда называл его гондоном. Весь одиннадцатый класс меня бесило, как Соня срывалась в интернет-кафе, чтобы пообщаться с этим пришибленным дружком. У нее самой тогда не было компьютера, а моим пользоваться она не хотела. И я как дебил сидел рядом, пока она набирала ему письмо. Но это было ерундой, по сравнению с неделей, когда Толя/Коля приехал в Москву поступать в театральный. Вежливый, правильный мальчик, сын маминой подруги и полная скотина, не сводившая с Сони своих телячьих глаз.

Я чуть не заорал в голос, когда узнал, что тот провалил первый же экзамен, и едет обратно в свои ебеня. Когда мы с Соней и ее мамой провожали Толю/Колю на вокзал, я был уверен, что в последний раз вижу эту лощеную рожу. И совсем не ожидал встретиться вот так. На свадьбе своей жены, где жених это он, а я так, даже не гость.

– Вышла и вышла, ты один тоже не заветришься. Давай, я ей письмо напишу и все расскажу?

– Не надо. Соня дала понять, что больше не хочет видеть меня в своей жизни. Ничего не надо, и не пытайся с ней связаться или узнать о ней.

– Да понял, понял.

Егор засунул ладони в карманы широких джинс.

– Уничтожайте себя как хотите, только второй раз тебе вряд ли повезет, Макс, - мудрого совета от старшего брата-раздолбая как раз и не хватало.

Я равнодушно пожал плечами. Вышло криво. Тело все еще не слушалось меня, а я его не торопил, наслаждаясь каждой секундой бодрствования. Сейчас я спал все реже и не так крепко, как вначале. Сквозь сон я слышал шаги, голоса, обращенную ко мне речь.

Как в тот раз, когда брат и Люба, заспорили, выживу ли я после операции…

***

Я открыл глаза на слове “тело”. В контексте:

– Мы не будем перевозить это тело в в Боткино!

Спасибо Егору, я всегда знал, как сильно он меня любит.

– Пока Макс стабилен, мы должны его перевезти, ты же знаешь, что тут его не лечат, сейчас он восстанавливается не для того чтобы выйти своими ногами, а чтобы сделать операцию.

– Он в надежных руках.

– Кого? Сельского врача и священника, - кипятилась Люба. Я слышал ярость в ее голосе, и такую же, только приправленную нашим фирменным упрямством в голосе брата.

– Насколько все хреново, - еле выдавил из себя. Голос срывался на скрип, как от ржавых качелей.

Люба и Еор повернулись в мою сторону и дружно закрыли рты.

– Ну…

– Шансы довольно неплохие, Максим, - первой заговорила Фролова, мягче и нежнее чем минутой ранее.
– Это сложная операция, потом нужно восстановление, тоже… сложное. Но там хотя бы есть специалисты.

Я молча перевел взгляд на брата и испытующе посмотрел в его лицо.

– Сколько?

– Пятьдесят на пятьдесят, - ответил он. И прежде чем я выдохнул, добавил: - и еще столько же, чтобы тебя доставили в Москву еще теплым. Итого один к четырем.

– Не густо.

– У тебя крупная байда в башке, старик, и на последнем КТ там увидели что-то нехорошее, - Егор развел руками, мол “Се Ля Ви”.

– То есть твои один к четырем можно заменить на один к восьми?

Егор спокойно пожал плечами, а Люба наоборот, стала мотать головой в стороны, словно хотела скинуть с себя это наваждение.

– Там очень хорошие врачи, - болванкой повторила она.

– Значит едем.

– Мааакс, - протянул Егор, но я поднял руку вверх, призывая его остановиться. Один к восьми или один к восьмидесяти - на самом деле было не важно. Я не цеплялся за жизнь, но и отступать просто так не хотел. Не попробовав. Не проверив.

Люба поспешно вытерла набежавшие на глаза слезы. Не помню, видел ли я до этого, как она плачет. Кажется, ни разу. Я опустил взгляд ниже, с отросшего каре на живот, круглый и упругий как мячик.

– Когда тебе рожать?

– Сейчас тридцатая неделя, - она положила обе руки сверху, и стало понятно, что этот жест сроднился с ней. Выглядел так естественно и так странно. Я никогда не задумывался о том, какой Люба станет мамой для нашей дочки. Всегда видел себя - отца, с ограниченным временем и ограниченной любовью для маленького человека, заслуживающего всей заботы и внимания, которое я ей только мог дать. А она защищала ее, маленькую и еще совсем неизвестную жизнь - от этого мира, от всех его проблем и несправедливости, от меня.

Люба станет хорошей мамой.

– Мне это ни о чем не говорит, прости, - по крайней мере честно.

Она шмыгнула носом и произнесла:

– В июле. Приблизительно в начале июля.

– А когда мне могут сделать операцию?

– В любой день, я же говорила. Если что, ради нас подвинут расписание.

Я постарался улыбнуться. Мне было до того плевать на свою жизнь, что я даже не запоминал информацию по диагнозу, лечению, операции. Врачи постоянно крутились вокруг и рассказывали что-то, но оно не задерживалось в голове. И вообще мой мозг стал походить на гигантское решето, из которого вываливались события, даты, статьи уголовного кодекса и лица людей. Страшней всего было забыть Соню. Лучше всего, было наконец ее забыть. Егор утверждал, что все наладится, что это процесс обратимый, вот только… зачем? Все и так хорошо.

– Значит поедем на операцию, - спокойно сообщил я и добавил тем же невозмутимым тоном: - Люба, организуй пожалуйста нам роспись, необходимо узаконить наши отношения до… твоих родов.

Я не сказал до своей смерти, хотя подразумевал именно это. Один к восьми хороший шанс для надежды, и никчемный, чтобы пускать на самотек юридические дела.

– Ты хочешь, чтобы мы поженились?
– Сухо спросила Люба. Но я увидел как что-то злое блеснуло в ее глазах.

– Именно.

Егор уселся на кушетку и, обхватив лицо руками, прошептал:

– Ой, дебииил. Что творит?!

Я мельком посмотрел на брата и продолжил:

– Это облегчит юридические вопросы после моей смерти. Ты родишь дочь, будучи в браке, и тебе не придется доказывать родство со своих слов и через тест ДНК. Зачем?

– Как предусмотрительно, - процедила Люба.

– И удобно. Никаких вопросов. Никаких комплексов у твоей девочки. Папа был и умер. Ну и в конце концов наследство, за которое не придется биться.

– Просто идиот, - прохрипел Егор из своей стороны палаты, но я его не слушал.

– Хочу сделать все правильно и не доставлять вам с ребенком проблем.

– А мне это зачем?

– Что?

Люба расправила плечи и села так ровно, что по ее спине можно на математике прямые чертить. Каждый жест выдавал скопившееся напряжение. Поворот головы, залом рук, натянутые носы туфель - все острое, все болезненное.

– Мне это все зачем, Макс? Я либо выхожу замуж за человека, который меня не любит, либо становлюсь вдовой. В чем смысл?

– Деньги. И моя фамилия. В нынешних условиях это может стоить куда больше той части наследства, на которую вы бы претендовали.