Чтение онлайн

— Посмотрим, что можно сделать. Но ничего не обещаю.

К десяти я уже держу в руках заветный листок с печатью. Оборачиваюсь на палату, где провела последние недели, и мысленно прощаюсь, надеясь никогда сюда не вернуться.

Решаю, что домой заезжать не буду. Сразу поеду к ЗАГСу, так спокойнее. Но у самого выхода замираю. На ступеньках стоят Лёша и Дима. Оба с букетами, улыбаются. Лёша машет рукой, а у Димы в глазах такая усталость, что сердце сжимается. Ждут меня.

— Привет, мам, — Лёша первым подлетает ко мне, обнимает так крепко, что я едва не роняю сумку. В руках у него букет, большой, пёстрый, с герберами и ирисами. — Я так и знал, что долго ждать не придётся.

Я улыбаюсь.

— Ты почему не на учёбе? А ты, — перевожу взгляд на стоящего рядом Диму, — не на работе?

— Появились дела поважнее, — спокойно отвечает Толмацкий и мягко целует меня в щёку. От этого прикосновения мурашит.

— Ты же помнишь, да? — спрашиваю тихо, вглядываясь в его глаза. Они усталые, покрасневшие.

Дима коротко кивает.

— Помню.

— Надеюсь, без сюрпризов?

В этот момент вмешивается Лёша:

— Вы сейчас о чём? — озадаченно смотрит то на меня, то на отца.

— Сегодня у нас назначен развод.

— Так ты серьёзно… — тихо выдыхает Лёша, будто только сейчас осознаёт, что всё это не шутка.

Я вижу, как в его взгляде мелькает растерянность. Ему тяжело. Он, как и я когда-то, до последнего верил, что мы справимся. Что семья — это прочная конструкция, которую нельзя разрушить одной ошибкой. Только вот измена — это не ошибка. Это выбор.

Дима будто чувствует, о чём я думаю. Его рука осторожно касается моей.

— Лида, мы можем поговорить? — спрашивает он негромко.

Да, я помню, что он говорил тогда в палате. Помню его голос, глаза, обещания. И всё равно сомнение гложет: а если всё это ложь?

Я отводжу взгляд, чтобы не выдать, как сильно качнуло внутри.

— Сейчас? — спрашиваю, будто не понимаю.

— Да. Это не займёт много времени, — отвечает он, и в голосе появляется та же уверенность, с которой он когда-то предлагал мне руку и сердце.

Лёша настораживается, явно не зная, вмешаться или нет.

— Мам… — говорит тихо, но я его останавливаю лёгким кивком.

— Всё нормально, — произношу, не зная, кого больше пытаюсь в этом убедить, его или себя.

Мы отправляем Лёшу в машину. Он недовольно вздыхает, но спорить не решается. Только кивает, понимает, что разговор будет не для его ушей. Я протягиваю ему его букет, а сама остаюсь рядом с Димой у больничного крыльца. Воздух пахнет мокрым асфальтом и прелыми осенними листьями. Люди вокруг снуют туда-сюда, кто с передачками, кто просто курит у урны, а мы словно оказываемся в отдельном пространстве, где всё замедляется.

— Это тоже тебе, — тихо говорит Дима, протягивая второй букет.

Ирисы, крупные, роскошные, яркие, с переливом от фиолетового к синему. Мои любимые. Конечно, он помнит.

— Ты пытаешься меня подкупить? — спрашиваю, не глядя прямо, чтобы не выдать, как меня это тронуло.

— Совсем чуть-чуть, — улыбается уголком губ. — Помогает?

— Смотря чего ты хочешь добиться.

Он делает шаг ближе, руки в карманах, взгляд внимательный.

— Пожалуйста, дай мне ещё немного времени. Не руби сгоряча.

Я устало выдыхаю.

— Месяц прошёл, Дим. Какое уж тут “сгоряча”. Я много думала об этом. Просто… я не могу тебе доверять, как раньше.

— Я и не прошу, — отвечает он, и в голосе тихое упрямство. — Давай начнём сначала. Постепенно. Обещаю не торопить.

— А как же ЗАГС? — спрашиваю, чувствуя странную растерянность.

— Пропустим, — просто говорит он.

В его голосе нет нажима, нет того командного тона, к которому я привыкла за годы брака. И это… сбивает. То ли эмоции притупились, то ли он действительно сумел посеять сомнение в моих тщательно выстроенных решениях.

Раньше бы я вспыхнула, сказала бы, что “никогда” и “всё кончено”. А сейчас… молчу. Потому что он другой. Не тот, кто давил, шёл напролом, не слыша никого. Передо мной человек, который, кажется, впервые слушает. И это подкупает. Неужели он правда готов меняться?

Так сложно принять окончательное решение. Развод — это ведь не просто подпись на бумаге. Это точка. Я понимаю, что если сейчас соглашусь отложить, Дима воспримет это как зелёный свет. Потом будет труднее держать дистанцию.

Но ведь и врач просил, никаких стрессов, никаких эмоциональных всплесков. Я только выписалась, у меня всё ещё больничный на неделю, а в рекомендациях — покой и отдых. Стоит ли мне сейчас сражаться, когда на кону не только сердце, но и ребёнок?

Я отвожу взгляд, смотрю на блики солнца на капоте машины и тихо говорю:

— Хорошо.

Как я и думала, Дима сразу светлеет лицом. Плечи расслабляются, взгляд теплеет. Он, конечно, уверен, что самое страшное позади. Ошибается.

Он берёт меня за руку, осторожно притягивает к себе. Объятие получается тёплым, знакомым до боли. Я успеваю только отвести руку с букетом в сторону, чтобы не прижать его между нами.

Я стою, не сопротивляясь, и впервые за долгое время позволяю себе просто дышать рядом с ним, пробуя вспомнить, каково это, быть рядом.

— Ты не пожалеешь, Лид. Обещаю.

— Не стоит бросаться обещаниями. Вряд ли слова теперь будут иметь такое значение, как раньше. Зато поступки… — я делаю паузу, встречаясь с ним взглядом. — У меня к тебе будет просьба.

— Какая? Выполню любую.

— Уверен? — с опаской смотрю на него, чуть прищурившись. — Потому что я хочу подать ещё одно заявление на развод следом. Месяц, Дим. Твой испытательный срок.

Он напрягается. Скулы вычерчиваются резче, челюсти сжимаются так, что слышно, как скрипит зубами. Глаза сверкают холодным металлом, но при этом в них ни тени злости, только сдержанная решимость. Он будто борется с самим собой.

— Я хочу поступков, Дим. Потому что в словах ты хорош. Но вас с Ольгой я видела своими глазами, и это перечеркнуло всё хорошее.

Он резко выдыхает, словно весь воздух вылетает из него разом.

— Я понимаю, Лида. Я серьёзно ошибся, когда решил вести с Филисовой дела. Но это больше не повторится.

— Слова, снова слова, — качаю головой, ощущая, как где-то внутри поднимается привычная волна обиды.

Понимаю, что давлю на него. Возможно, даже слишком. Может, обижаю своим недоверием. Нокак можно верить после того, что видела? Теперь ни слова, ни россыпи бриллиантов, ни самые дорогие подарки не смогут это склеить. Всё, что у нас было, треснуло, и в эти трещины теперь просачивается боль.