Ребекка с фермы «Солнечный ручей»
Шрифт:
— Что ж, это прекрасный замысел! — поддержала ее мисс Максвелл. — И кто же твой воображаемый корреспондент?
— Я бы написала письмо от лица наследницы, — мечтательно проговорила Ребекка. — Конечно, я никогда не видела живых наследниц, но знаю, что с ними всегда приключаются необычные истории. Почему-то они чаще всего бывают златокудрые. Моя наследница не должна быть завистливой и тщеславной, как сестры Золушки. Она должна быть великодушной и благородной. И пусть случится так, будто она оставила блестящий колледж в Бостоне и приехала учиться сюда, потому что здесь прошло детство ее отца. Он тогда был простым, бедным мальчиком, а потом преуспел. Теперь его нет в живых, но у наследницы есть опекун, самый лучший, самый добрый человек на свете. Правда, он уже немолод и бывает угрюмым и раздражительным, когда на него находит, но когда счастлив, он такой весельчак и забавник, и Эвелин с ним хорошо, и она нисколько его не боится. Да, наследницу назову Эвелин Эйберкромби, а опекуна — я не знаю… Пусть будет Адам Лэд.
— Ты знакома с мистером Лэдом? — удивленно спросила мисс Максвелл.
— Да, это мой самый лучший друг. А вы тоже его знаете?
— Да, он один из попечителей этой школы и часто нас посещает. Однако, если ты мне расскажешь все свое письмо, мне уже не так интересно будет его читать. А я хочу получить от тебя приятный сюрприз.
Мы уже знаем, как относилась Ребекка к мисс Максвелл. А о том, что думала учительница о своей ученице, явствует из письма, написанного несколько месяцев спустя.
начну с того, что преподавательская работа, как ты знаешь, сама по себе не вызывает у меня энтузиазма. Устаешь день ото дня вколачивать знания в самодовольных посредственностей обоего пола. И чем они бестолковее, тем меньше признают критику. Если бы моим предметом была география или математика, я, по крайней мере, видела бы свои успехи. Но литература и творчество — здесь надо обращаться к интеллекту, духовному богатству, фантазии. И кажется, что открываешь раковину за раковиной, чтобы найти жемчужину, а она все не попадается. Но представь себе, что в этот раз я обрела жемчужину, причем я не прилагала никаких усилий — она сама мне явилась. Она смуглянка, но у ее атласной кожи удивительно красивый блеск. Ее зовут Ребекка, и что-то есть в ней, пожалуй, от той библейской праведницы, чье имя она носит. Судя по глазам и чертам лица, в ней, наверно, течет итальянская или испанская кровь. В общем-то, она никто. Люди мало что для нее сделали. Никакими преимуществами воспитания, богатства, знатного рода она не может похвастать. Но Госпожа Природа посадила ее к себе на колени и сказала:
Я собираюсь передать Тебе мое наследье, Тебя одну хочу назвать Моей прекрасной леди! [3]Какое чудо этот Вордсворт! Как он учит нас постигать возвышенность обыденных явлений жизни. А „жемчужина“, по существу, совсем его не знает. Когда я читала на занятиях „Люси“, она подпрыгивала за партой от восторга, я видела даже слезы на кончиках ее ресниц.
Милый папа! Ты, как никто, знаешь, сколь велико разочарование, когда любовно брошенные семена падают на каменистую почву, или в песок, или в воду, или (случается и такое) в грязную жижу. Понимаешь, что если чудом они и взойдут, то явятся чахлые, невзрачные ростки. А тут мягкая, благодатная почва, и понимаешь, что если Бог даст, то будут и пышная листва, и красивое цветение, и сладкие плоды. Ты, наверно, скажешь, что мои упования наивны, поспешны. Да, педагог из меня, к сожалению, вышел плохой. Именно как педагог я никуда не гожусь.
„Жемчужина“ пишет короткие стихи — вирши, как она их называет. Пока это лишь пробы пера, но то и дело какая-то строчка, какая-то мысль или образ показывают, что она, сама того не сознавая, уже владеет тайной… До свидания. В какую-нибудь из пятниц я хочу привезти к нам Ребекку, чтобы вы с мамой познакомились с ней.
3
Из стихотворного цикла «Люси» У. Вордсворта.
Глава XXII. Клевер и георгины
— Добрый день, девчонки! — выпалила Хильда Мезерв, влетая в комнату. — Оторвитесь хоть на две минуты от уроков, покажите, как вы устроились… Взгляните, какие я купила перчатки в здешнем магазине. Я решила, что с этой зимы больше не буду надевать варежки — это уж слишком по-деревенски. Вы, первогодки, еще можете не придавать значения таким вещам, а я просто сама не своя, когда чувствую, что у меня не все как надо в одежде… Но до чего же у вас уютно! У меня просто нет слов. Вы единственные, у кого тут так хорошо. Не понимаю, в чем тут дело: то ли из-за штор до пола, то ли из-за этой прелестной ширмы, то ли из-за Ребеккиной лампы здесь так уютно. Вы вполне могли бы на время отъезда сдавать свою комнату преподавателям.
Мне тоже хочется обустроиться, но я у себя, по существу, не бываю. А утром столько времени трачу на то, чтобы привести себя в порядок, что иногда, признаться, и постель не успеваю заправить. Но, с другой стороны, что мне моя комната? Кроме девчонок, все равно никто туда не заходит. Вот когда окончу школу, тогда у меня дома будет просто королевское убранство. Я сейчас занимаюсь живописью. И подумываю о том, чтобы купить светящиеся краски и расписать стены в комнате. У меня будет просто шик — занавески, скатерти, салфетки, диванные подушки. Потом я попрошу маму устроить мне камин, чтобы можно было вечерами собирать гостей.
Слушайте, я просушу чулки у вас на печке? Ненавижу носить боты, разве уж только в непролазную грязь. В ботах нога такая уродливая. Мои ботинки на французском каблуке так всем понравились, и как я могу теперь появиться в ботах? Ведь мальчики прежде всего смотрят на наши ножки. Однажды Элмер Вебстер шел к доске и нечаянно наступил мне на ногу. И вот после урока он подошел извиниться и заметил, что его нельзя слишком винить, потому что у меня такие маленькие ножки — их и не увидишь. Все-таки он умеет быть галантным. На самом деле у меня второй размер, но эти французские ботинки очень скрадывают стопу, и к тому же выделяется высокий подъем. Мне сначала показалось, что они даже портят форму, но все считают, что это потрясающе красиво. Ну-ка, поставьте ваши ножки рядом с моей. Не для сравнения, а так, для смеха.
— Мне главное, чтобы обувь была удобная. А сейчас, мне надо мерить стороны треугольников, а не высоту подъемов, — сухо отозвалась Ребекка. — С тех пор как у тебя появились эти ботинки, ты все время вытягиваешь ноги в проход, поэтому немудрено, что Элмер наступил.
— Да, может, я слишком много думала тогда про эти ботинки, в них было очень удобно… Ну, расскажите, какие новости?
— Ты имеешь в виду рождественские подарки? — спросила Эмма Джейн. — Миссис Коб подарила мне игольницу, кузина Мэри из Северного Риверборо — коврик, Ливинг и Дик сплели вдвоем корзинку. На письменный стол и наволочки для подушек мы сами скопили деньги. А ширму мне подарил мистер Лэд.
— Вам повезло, что вы его встретили. Мне тоже хотелось бы кого-нибудь повстречать. Ширма — это чтобы кроватей не было видно, да? Я тоже всегда считала, что кровати лишают комнату стиля, особенно когда они плохо заправлены. Но у вас, между прочим, есть в комнате альков, больше ни у кого здесь нет алькова. Надо же! Новенькие — и получили самую лучшую комнату.
— Это вышло случайно, — стала объяснять Эмма Джейн. — Рут Барри взяла отпуск из-за смерти отца, и мисс Максвелл предложила нам пока занять ее комнату.
— Великая и неповторимая Макс стала в этом году еще холоднее и надменнее, — заявила Хильда. — Прежде я старалась во всем ей уступать, а теперь решила рукой махнуть. Она лишена чувства справедливости: добра только к своим любимчикам, а остальные существуют лишь для того, чтобы упражняться на них в злословии. И все время она встревает в чужие дела. Сегодня я чуть было не сказала ей прямо в лицо, что ее дело — учить меня языку и литературе, а не хорошим манерам.
— Послушай, прекрати говорить при мне о мисс Максвелл в таком тоне! — не выдержала Ребекка. — Ты должна понимать, что я при этом чувствую.
— Понимаю, как же… Только не возьму в толк, как ты ее терпишь.
— Я не просто терплю — я люблю ее! Когда солнце слишком печет или дует ледяной ветер, я всегда думаю о том, как бы защитить ее от зноя или непогоды. Мне нравится, как она поднимается на мраморный помост в классе и садится на свой бархатный стул перед золотым столиком.
— Пусть она себе сидит за своим золотым столиком. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.
— А разве у вас сейчас нет занятий? — спросила у Хильды Эмма Джейн, предчувствуя назревающую ссору.
— Да, но дело в том, что я вчера потеряла учебник по латинской грамматике. Я его оставила в холле после того, как у нас произошла очередная сцена с Гербертом Даном. Я с ним всю неделю не разговаривала, а потом взяла да и вернула значок, который он мне подарил. Он был просто в бешенстве. Я вышла из холла, а когда вернулась, то учебника не было. Сейчас пойду к галантерейщику, а потом зайду к директору школы узнать, не принес ли кто мою латынь. По этому случаю я решила приодеться.
На Хильде было шерстяное платье, перекрашенное из серого в ярко-синий цвет. На свой жакет Хильда нашила три ряда белой тесьмы и крупные белые перламутровые пуговицы — чтобы «придать шику». Серую шляпку она украсила большим белым пером и тончайшей вуалеткой с крупными черными мушками, которые подчеркивали цвет ее кожи. Правда, Ребекка обратила внимание на то, что прекрасные рыжие волосы Хильды, собранные в узел, спереди несколько поредели и потускнели от слишком частого употребления горячих щипцов.