Чтение онлайн

У большинства выпускниц платья были из швейцарского муслина, простого или с блестками. Другие предпочитали костюмы из кашемира или шерсти альпака, потому что их можно будет надевать и в дальнейшем на разные торжества. Голубые и розовые ленты, служившие поясами, висели пока на спинках стульев. Одна девочка, у которой был широкий пояс, служивший одновременно шарфом, стала молиться Богу, чтобы Он уберег ее от греха гордости и тщеславия.

О том, как одеться в день выпуска, Ребекка задумалась лишь за месяц до торжества. Вместе с Эммой Джейн она поднялась на мансарду Перкинсов и выбрала там несколько лоскутов кремового муслина и кисеи. Этого будет вполне достаточно. «Богатая дочь кузнеца» решила отказаться от муслинов с блестками и, последовав примеру Ребекки, тоже сделать себе платье из кисеи. Работы предстоял непочатый край: надо было выкроить, сшить, подрубить, заложить складки, пришить кружева и много всего прочего. Над платьем Ребекки трудились три мастерицы. Шарф (и одновременно пояс) делала Ханна, лиф и рукава — миссис Коб, а юбку — тетя Джейн. Эмма Джейн шила себе платье сама, лишь иногда обращаясь за помощью к матери. В результате из материи, целый ярд которой продавался за три или четыре пенса, вышли такие изящные платья, что многим нарядам из атласа и парчи было до них далеко.

Подруги сидели вдвоем у себя в комнате. Они с грустью думали о том, что это последний день их тесного дружеского общения. Будущее Ребекки еще не обрело ясных очертаний, хотя мистер Моррисон уже сделал ей на выбор два предложения. Во-первых, она могла бы аккомпанировать на уроках музыки и гимнастики, при этом еще давая музыкальные уроки в младших классах. Во-вторых, в школе Эджвуда она могла занять должность ассистента. В отношении жалованья ни та, ни другая работа не сулили выгод, но в Эджвуде она занималась бы литературой, что было очень по душе мисс Максвелл.

Настроение Ребекки переходило от возбуждения к бурному восторгу. И когда по коридорам разнесся эхом первый звонок, возвещая о том, что скоро в помещении церкви начнется выпуск, она застыла у окна, приложив ладонь к груди.

— Вот, Эмма, уже начинается! — произнесла Ребекка. — Помнишь, в «Мельнице на Флоссе» [7] Мэгги Тулливер закрывала за собой золотые ворота детства? Я почти вижу это — как затворяются створы, я буквально слышу скрип — и не знаю, что ощущаю сильнее: радость или сожаление.

— А мне нет дела до этих створ и их скрипа, — сказала Эмма Джейн, — потому что ты теперь по ту сторону, а я — по эту.

— Эмми, не плачь, пока что я с тобой. Конечно, жаль, что я кончаю школу на год раньше. Это единственное, о чем я жалею… Пожалуйста, обними меня на счастье. Но только осторожно, чтобы не помялись платья.

Через несколько минут Адам Лэд, только что приехавший из Портленда, направляясь в церковь, вышел на главную улицу и вдруг остановился как вкопанный посреди тротуара. Его привлекла сцена, столь живописная, какой он, пожалуй, в жизни не видел. Одноклассники Ребекки решили нарушить установленный в колледже обычай: вместо того чтобы разбиться на пары и проследовать в церковь, они решили въехать по-королевски. Коляску, запряженную лошадьми, украсили виноградными ветками, охапками сорванных под самый корень маргариток, всеми любимых цветов, в изобилии растущих на лугах Новой Англии. Дорога, само помещение церкви, даже лестница — все сплошь было усыпано цветами — зелеными, желтыми, белыми. Поводья белых коней тоже были увиты цветами, и в карете, словно в кленовой беседке, на сложенных на полу ветках клена сидели все двадцать учениц выпускного класса, в то время как десять учеников маршировали по обе стороны и у каждого в петлице цвел букетик маргариток.

Ребекка сидела на кленовом ложе, будто на троне. Девушки в семнадцать лет, счастливые девушки в платьях из белого муслина — разве могут они быть некрасивыми! И эти двадцать девочек из американской глубинки, торжественно возвышавшиеся над всем окружающим, выглядели просто красавицами. Солнечный свет струился на их непокрытые головы, и благодаря этому свету казались неотразимыми блеск их глаз, румянец щек, улыбки, ямочки на щеках…

Адам снял шляпу, салютуя ослепительному зрелищу, и подумал, что Ребекка, высокая и тоненькая, с ее высоким лбом, огнем радости в глазах, с ее темной густой косой могла бы быть юной Сивиллой. И этот «девичник» мог бы вдохновить художника на написание большой картины под названием, например, «Утро жизни». Процессия прошествовала мимо, а он все стоял под вязами на старой деревенской улице, по которой полвека назад маленькой девочкой ходила его мать. Он уже собрался войти вместе со всеми в церковь, как вдруг услышал невдалеке тихий, сдерживаемый плач.

За садовой оградой Лэд заметил девушку — ее лицо с правильным носиком, обрамленное каштановыми волосами, эти голубые глаза, он явно где-то видел.

— Мисс Эмма! Что с вами? — воскликнул Адам.

— Ах, это вы, мистер Лэд! Ребекка не велела мне плакать, потому что я должна хорошо выглядеть. Но мне надо выплакаться перед тем, как я туда войду… Я могу и не быть нарядной и торжественной. Мне только позволили петь вместе с другими… Я не получила диплома, мне еще год предстоит учиться… Но дело не в этом. Мне придется расстаться с Ребеккой!

Они шли рядом, и Адам, как мог, старался успокоить Эмму Джейн. Они вошли в церковь, где уже началось торжество. Фойе, расписанное желтой, зеленой и белой красками, было набито до отказа. Жара, духота — и все те же сочинения, песни, стихи, которые, казалось, звучали в этих стенах от Сотворения мира. Иногда в таких случаях начинает казаться, что сцена рухнет под тяжестью всего того плоского и банального, что на ней говорится. Но даже самому строгому критику приходится смириться и успокоиться при виде юношеских и девических лиц. Неважно, что они сейчас говорят. Сегодня их праздник, они творцы завтрашнего дня! Можно зевать, слушая их сочинения, но нельзя не любоваться их осанкой, выражением глаз, в которых светится бесстрашие перед «бременем неизбежного» — для каждого из них уготованным бременем.

Ребекка увидела среди зрителей Ханну и ее мужа. Тут же были любимый брат Джон и кузина Анна. Ее больно кольнуло отсутствие мамы, хотя она понимала, что Аурелию приковали к Солнечному ручью заботы о детях и о ферме. К тому же и денег не хватило бы на поездку и на приличное платье. Потом она увидела и Кобов. Дядюшку Джерри просто невозможно было не увидеть, потому что никто за вечер не пролил столько слез, сколько он. А в перерывах между чтениями добрый старик терзал соседей разговорами о необычайных дарованиях одной из выпускниц, которую он знал еще совсем крошкой.

Помимо Кобов, приехали и другие знакомые из Риверборо. Но где же тетя Джейн в своем черном шелковом платье, переделанном специально ради этого случая? Что тетя Миранда не приехала, с этим Ребекка смирилась. Но где же ее любимая тетя Джейн? Однако мысль эта, подобно множеству других, явилась и улетучилась в мелькании утренних картин, похожих на смену образов в «Волшебном фонаре». Она играла, пела, потом ей вдруг захотелось прочесть латинскую молитву Марии Стюарт, и в тот момент, когда она читала последнюю строчку, ее глаза встретились с глазами господина Аладдина. В заключение программы она прочла свое стихотворение «Творцы завтрашнего дня», и это выступление было встречено так, словно со сцены прозвучали стихи Мильтона, а не школьные вирши. В ее голосе, взгляде, жестах была такая убежденность, Ребекка так владела собой, что зрители провожали ее в глубоком убеждении, что им был явлен шедевр. Едва ли многие из собравшихся изучали творчество Карлейля и Эмерсона, но почти каждый помнил, что первый из них сказал: «Все мы поэты, когда с душою читаем стихи», — а второй дополнил: «Хорошую книгу творит хороший читатель».

И вот выступления окончены! Началось вручение дипломов. Девочки, одна за другой, украдкой поправляя волосы, одергивая муслиновые подолы, расправляя пояса, направлялись к сцене, чтобы получить пергаментные свертки с бантами — предметы долгих мечтаний.

Гром аплодисментов провожал каждого выпускника. И долго потом вспоминали о том, как вел себя мистер Коб при вручении диплома Ребекке. Старуха Веб утверждала, что он схватил родную церковную скамеечку, вместе с ковриком и подушкой, и стал пробираться с ней поближе к своей любимице.

Наконец, все завершилось. Когда толпа немного схлынула, Адам Лэд направился к сцене. Ребекка, прервав беседу с какими-то незнакомцами, пошла через проход ему навстречу.

— О, господин Аладдин, я так рада, что вы смогли приехать! — Она посмотрела на него с робостью, потому что его появление казалось ей самым дорогим и важным в этот день. — Скажите, вы довольны?

— Я не просто доволен, — торжественно проговорил он в ответ. — Я счастлив. Счастлив, что встретил маленькую девочку. Горд, что поздравляю сегодня чудесную девушку. И с нетерпением жду того дня, когда увижу перед собой женщину.