Чтение онлайн

Вильгельм Райх в своей «Сексуальной революции», потрясшей мир в 30 е — годы ХХ века отстаивал концепцию свободной детской сексуальности, имевшей место в обществе матриархата и развивал мысль о сексуальном угнетении ребенка в последующем. Поскольку вслед за З. Фрейдом он утверждал, что «даже у маленького ребенка активно развивается сексуальность, которая не имеет никакого отношения к размножению»34, предстояло объяснить генезис этой автономной сексуальности и ее источник развития. В. Райх видел в сексуальности мощную силу, которая должна быть поставлена на службу обществу. Любопытно отметить, что в числе предлагаемых им мер были также «вечные» для России вопросы как жилье для молодых и неженатых, вовлечение женщин в жизнь армии и флота, участие небюрократических структур в этом процессе и т. д. Лейтмотивом движения должно быть воспитание у ребенка положительного отношения к сексуальности, либеральный подход к онанизму, детским сексуальным играм и другим проявлениям полового интереса, независимо от их будущих социальных ролей, материнства и отцовства. Как известно, эта позиция реализованная в 20е годы в СССР усилиями Веры Шмидт, Сабины Шпильрейн и других была подвергнута уничтожающей «критике» в 30е годы, в эпоху борьбы с «педологическими извращениями». Вряд-ли есть необходимость доказывать, что эта дилемма постоянно воспроизводится в отечественной истории вплоть до начала XXI века.

Очевидно, что в данном случае познание психологических механизмов сексуального развития ребенка подменяется жесткой и бескомпромиссной оценкой их проявления и возможного значения в будущей жизни взрослого. Известный режиссер А. Кончаловский вспоминая как он «открыл разницу между девочкой и мальчиком» и их «застукали за рассматриванием своих пиписек» пишет «Разглядывали, хотя и знали, что нельзя, не положено. А почему нельзя? И откуда мы все-таки знали, что нельзя?»35. Последний вопрос особенно интересен в психологическом плане — откуда берутся оценочные суждения и эмоция стыда у маленького ребенка? Эта проблема волновала человечество всегда и вызывала бурю эмоций от Августина до Вл. Соловьева, З. Фрейда и современных психоаналитиков. Нужно отметить, что классические объяснения этого феномена у З. Фрейда, А. Фрейд, Ш. Ференци и других базировались на отношениях взрослых и детей в типичных патриархальных семьях, с наличием братьев и сестер, что порождало специфическую ревность и другие проявления. В конце ХХ века в российских семьях ситуация меняется кардинально за небольшими исключениями. Однодетная семья, нередко без отца, с установкой на элементарное выживание, дефицитом времени и бытовыми проблемами создает новую атмосферу для проявлений сексуальности с раннего детства и до пубертата. Видимо, феномены инфантильно-эротической любви к родителям и одновременно их боязни, нарциссические комплексы и садомазохистские «метки» раннего детства значительно модифицировались за столетие, обретая новые грани. Термин Ш. Ференци «амфиэротизм» свидетельствует о направленности детского либидо на оба пола и соответственно о привязанности либидо к обоим родителям36, вряд-ли может сейчас адекватно объяснить сексуальные феномены детства.

Современные концепции половой стыдливости достаточно противоречивы и отражают по классической модели А. Фрейд столкновение принципа удовольствия, как главного жизненного устремления ребенка37 с миром реальности. В философской мысли ХХ века как западной (Ж. — П. Сартр, Э. Фромм), так и отечественной (Л.В. Карасев, А.П. Скрипник, В.А. Малахов) можно отметить две тенденции. Одна выводит все формы стыда из первичного полового стыда, другая онтологизирует «человека стыдящегося» (М.В. Баженов), считая половой стыд производным образованием от общей экзистенциальной установки. В первом случае возникает проблема моральной оценки телесных феноменов ребенка, в том числе явлений наготы своей и чужой. Эта проблема будет более подробно рассмотрена далее в главе посвященной детской телесности и ее оценкам в связи с лакановским тезисом о необходимости «отзеркаливания» для адекватного развития детской сексуальности. Отмечу только, что в психологическом плане можно согласиться с мнением юнгианца Марио Якоби о том, что стыд архетипически связан с идеей «покрытия», «прикрытия» неких «тайных мест» («срама») и является глубочайшей реакцией на бессилие человека (прежде всего, ребенка)38. Стыд выступает как одна из ипостасей феномена тревоги, обусловливая многие явления сексуального детского развития (застенчивость, страх своего тела и стремление к вуайеризму и пр.).

Многочисленные попытки интерпретации «райской наготы» наших прародителей и «райской сексуальности» с последующей их утратой вряд-ли можно признать исчерпавшими тему. Богословие вообще стоит на позиции апофатичности этого явления и неявленности нам, падшим существам (и, следовательно, стыдящимся наготы) замысла Творца. Обращается лишь внимание на то, что тезис о единой плоти мужа и жены («прилепится к жене») относится к состоянию до грехопадения, а райское соитие, если оно имело место было «без страсти» (и без стыда) (Августин). Падение человека и обретение стыда связано с познанием того, что ему не следовало бы знать, и, стало быть, это следствие, как искушения, так и его собственной слабости. Не зря, Адам, как известно, пытался «возложить вину» на Еву за искушение, дабы выглядеть невинным в очах Творца. На самом деле он не выдержал испытания на сознательную любовь, на отрешение от самоуслаждения и теперь в любви тоскует по утраченному раю. Пол был создан в предвидении возможности греха, дабы сохранить падшее человечество и обрести противоядие смерти. С тех пор «кожаные ризы» в обличье тленности, страстности и смертности одолевают человека, внося разлад в самую ткань плотского соития, отравляя душевное и духовное слияние. Это, разумеется, относится и к ребенку выходящему из возраста «невинной наготы» (3–5 лет), что начинает омрачать «золотое детство» доходя до стадии «Голгофы подростка», как выражались отечественные дореволюционные «борцы» с онанизмом. В письме от 22 декабря 1897 года З. Фрейд с присущей ему научной и человеческой честностью пишет «Я пришел к мысли, что мастурбация является той самой привычкой, которую можно назвать «первичной склонностью», и все прочие привычки, как, например, к алкоголю, морфию, табаку и т. д. появляются в нашей жизни как ее производные»39. Этому явлению, как известно, уделял большое внимание М. Фуко в своем классическом анализе взаимосвязи власти и сексуальности. В отношении человека и общества к этому «детскому греху» в сущности, скрываются глубочайшие экзистенциальные и социально-экономические проблемы, выступающие зачастую как превращенные формы реальности.

Уже упоминавшийся выше Джон Банкрофт в 90е годы ХХ века предложил теоретическую модель сексуального детского развития, где можно проследить три направления, развитие по которым идет параллельно и лишь в подростковом возрасте начинает интегрироваться. Во-первых, это гендерная идентичность; т. е. осознание себя мальчиком, девочкой или недифференцированным ребенком по модели «и то и другое». Во-вторых — появление сексуального возбуждения и осознание природы стимулов (кто или что возбуждает и в какой степени). В-третьих, это осознание способности и возможности парных отношений, т. е. выход за пределы нарциссической сексуальности. Схема проста, но вызывает сомнение в плане относительной самостоятельности этих направлений даже в раннем детстве. Тем не менее, можно рассмотреть сумму имеющихся данных о самых важных закономерностях детского сексуального развития к началу XXI века. Первый вопрос — кто я? т. е. мальчик или девочка, уже «имеет» первый ответ часто на внутриутробном этапе развития (вплоть до фиксируемой эрекции пениса у плода) и тем более в юридической процедуре регистрации пола у новорожденного. Тогда же отмечают и первичные телесные, сексуальные реакции, особенно связанные с кормлением грудью, как у мальчиков, так и у девочек, доходящие до оргазма или его эквивалентов уже на первом году жизни. Общеизвестно, что возбуждать младенца может кормление, пеленание, купание, массаж, уход за складками тела, подбрасывание, тормошение и т. п. Разумеется, это относится и к прямому раздражению половых органов рукой, что нередко применяется особенно в культурах стран Африки, Азии и Латинской Америки для успокоения детей. Собственно говоря, новорожденный, так или иначе, уже находится в парных отношениях с матерью (или женщиной ее заменяющей). До осознания себя мальчиком или девочкой еще 2–3 года (к 3 м годам, по единодушному мнению психологов, это должно быть), а ребенок уже возбуждается до явной разрядки, реагирует на тело свое и Другого, извлекая тот самый «принцип удовольствия» из всего тела либо по классической модели (оральный, анальный, фаллически-эдиповый, латентный и генитальный этапы), либо иными путями. В ставших уже классическими, исследованиях Дж. Мани с конца 80 х годов ХХ века показано, что в позднем младенческом возрасте у ребенка начинает формироваться т. н. «любовная карта», которая представляет собой индивидуальный церебральный код психосексуальных предпочтений, созревающий уже в предпубертате. Ключевым вопросом, разумеется, была и остается классическая биосоциальная проблема сексуального созревания: что «сильнее» — врожденные детерминанты пола или гендерные стереотипы воспитания? Сам Дж. Мани, склоняясь ранее к биологическим детерминантам пола (на примере воспитания детей псевдогермафродитов) в последние годы стал подчеркивать значимость культуральных факторов. Можно констатировать, что к началу XXI века изучение т. н. «церебрального пола» или полового диморфизма личности ребенка показало наличие достаточно неопределенной ситуации, с элементами неустойчивости и непредсказуемости. Речь идет не только о проблеме интерсексуальности или несовпадения гендерной идентичности и социального научения у детей с врожденными проблемами полового развития. В сущности, по-видимому, любой ребенок, имея врожденный «компас» диапазона сексуального поведения, может быть «повернут» активным научением если не на 180о, то на значительный угол. Создается искушение «разложить» по «полочкам» гаметный, хромосомный, гонадный, морфологический, гормональный, церебральный пол и соотнести это все с гендерными закономерностями формирования «мужественности» и «женственности» в данной культуре. В теоретическом анализе это, наверно, возможно, но дать индивидуальную формулу психо-сексуального развития конкретного ребенка — значит, взойти на уровень конкурентно-всеобщего, что, как известно, скорее идеал, нежели реальность. Важно подчеркнуть, что большая вариабельность женского организма, сочетающаяся с консерватизмом, как в эволюционном, так и в психологическом плане делает познание сексуального развития девочки гораздо более сложным, чем аналогичного процесса у мальчика. З. Фрейд, как честный исследователь в конце жизни признался (ему было 75 лет), что плохо знает женскую сексуальность, равно как сущность бисексуальности, более присущей женщине.

Итак, к 3 м годам ребенок — уже четко мальчик или девочка и возможности его «переделки» в будущем чреваты серьезными проблемами личностного характера. Другой вопрос — когда и как в нем может «проснуться» андрогин, проявиться интерсексуал или сформироваться «чисто» гомосексуальное поведение. «Любовная карта» разыгрывается всю жизнь, каждый раз, индивидуально преломляясь соответственно среде, подчиняясь ей или противореча («выход из чулана» гомосексуалов). Сила половой конституции начинает проявляться уже в раннем детстве, манифестируясь проявлением сексуальной активности по отношению к себе и к другим. Уровень этой активности и формы ее проявления, особенно в феноменах детских сексуальных игр и символических действий во многом определяют последующее поведение и в определенном смысле судьбу индивидуальной сексуальности. Ребенок попадает в «мир Эроса» не по своей воле, но то, что с ним происходит, активно формирует его личностное восприятие и весь спектр отношения к миру. А начинается все с освоения самого себя, своего тела, о чем речь пойдет в следующей главе.

До сих пор обсуждение материала касалось в основном ребенка “как такового” без четкой дифференцировки по полу и гендеру. Для этого есть известные основания: во — первых, есть некоторые базовые закономерности всей системы половой социализации, а во — вторых, уже неоднократно упомянутая неустойчивость этой матрицы развития, проявляющаяся в амбивалентности, андрогинии и бисексуальности, манифестации которых весьма специфичны, напоминая ростки будущих особенностей взрослого поведения. “Мальчуковость и девчачество” (если так можно выразиться) — это не только этап становления “мужественности и женственности”, но и самостоятельная система самоощущения человека не исчезающая в последующем. К этой мысли приходили неоднократно многие исследователи и деятели культуры, находя в себе следы “детскости” которая как ничто другое помогает решать взрослые проблемы. Речь идет не только о сохранении проявлений “свежести” детских эмоций и переживаний, но и об определенных смысловых моделях субъективности (“стадия зеркала” по Лакану, становления языковых форм и гибких связей между означающим и означаемым и др.). Наиболее интересной представляется концепция “жизни из себя” (формула М. Бахтина) как стремления ребенка находится в центре события, быть его смысловым средоточием, а не избегать этой позиции, что свойственно часто взрослому человеку, адаптирующемуся к среде. Свой интерес как основной двигатель активности и оберегание своего внутреннего мира “детской тайны” от мира взрослых составляет один из существенных компонентов освоения ребенком сферы Эроса как в себе, так и в окружающей среде. При этом создается типичная пороговая ситуация, “пограничная зона”, которая определяется в англоязычной литературе как “case study”, биоконцептография, основанная на особом языке, несводимом ни к понятийному ряду, ни к обыденному словоупотреблению. Поло — гендерные закономерности развития детства, по-видимому, нуждаются именно в таком подходе, который позволяет максимально адекватно передать сущность явления. Если вспомнить один из тезисов Карла Роджерса, основоположника гуманистической психологии, сутью которого является утверждение о том, что наиболее личностное может иметь наиболее всеобщий характер, то становится очевидной важность такого подхода к исследуемому феномену.

XX век в этом смысле прошел под сенью борьбы тезисов З. Фрейда о примате “анатомии” в судьбе и С. Де-Бовуар о необходимости не только родиться, но и стать женщиной. Спор о том, что первично — половые органы и их функции или их социокультурный, гендерный смысл (или бессмыслица?) по — видимому в такой постановке вообще не имеет удовлетворительного решения. Даже на уровне обыденного сознания, т. н. “здравого смысла” очевидно, что человеческая сексуальная анатомия функционирует не только и не столько по генетически заданной программе поведения, но, в основном, по культуральным гендерным моделям, требующим длительного периода научения. Объем этого научения варьирует от абсолютно пуританских, бесполых установок до “эротического рая” на островах Тихого океана, что зависит от тех или иных мировоззренческих парадигм. Чему и как учить детей и надо — ли это делать вообще — вопрос, который всегда вызывал бурю страстей в обществе и полярные оценки. Конец XX и начало XXI века подлили масла в огонь ввиду роста таких феноменов как искусственное оплодотворение (исключающее сам сексуальный акт), суррогатная беременность, однополые браки и союзы, бисексуальное поведение, смена пола и т. п. Приход “новой” сексуальной эры чреват серьезными конфликтами в жизни миллионов людей и это относится не только к западной цивилизации, где эти феномены имеют значительный удельный вес. Кроме того, усилиями таких теоретиков как Элен Сиксу, Люси Иригарэй, Гейл Рубин, Ив Кософски Седжвик и других женщина была “реабилитирована” как сверхполноценное сексуальное существо, обнимающее весь мир, дающее феномен прорыва в неизвестные сферы. Элен Сиксу, обосновавшая сущность женского сексуального наслаждения “јouissance” прямо связывает его с творчеством, ибо “не может быть никакого изобретения других Я, никакой поэзии, никакого вымысла без творческой кристаллизации во мне моих ультрасубьективностей, определенной гомосексуальностью т. е. (игрой бисексуальности)40. Реабилитирована не только женщина, но и девочка, ибо Фрейд, мысля по аналогии, а не по гомологии не знал и не мог знать “тело маленькой девочки, его складки и тайные удовольствия, которые оно ей доставляет41. Один половой орган у мальчика не идет ни в какое сравнение с телом девочки, где сексуально в сущности все или почти все, где становление напоминает Тело Без Органов (Делез и Гваттари).

Различия в психосексуальной ориентации и в усвоении половой роли мальчиками и девочками имеют место практически повсеместно, приобретая лишь ту или иную степень цивилизационной специфики. Мужественность для мальчика — это то, что во — первых противостоит женственности, как некоей ущербности, во — вторых, то, что требует определенного уровня выделения себя из среды и постоянного позиционирования. Идентификация девочки более естественна, особенно если мать играет ведущую роль в семье, причем она носит выраженный личностный, а не ролевой характер. Это во многом объясняет определенные трудности половой социализации мальчиков, растущих без отца или видящих его эпизодически. Нэнси Чодороу подчеркивает, что значение имеет “та степень, с которой ребенок любого пола может иметь личные отношения с объектом идентификации”42. Важность именно личностных, а не ролевых связей является достаточно общим местом в рассуждениях на эту тему, хотя здесь заключен определенный парадокс, связанный именно с высокой степенью неопределенности личностных качеств в препубертате, которые компенсируются ролевыми началами. Разумеется, и выбор роли (скажем, к примеру, в феномене детских сексуальных игр и их коррелятов) обусловлен становящимися личностными качествами, особенно волевыми. С другой стороны, избранная роль даже ситуативно влияет на последующее развитие личности, иногда действуя по механизму импринтинга. Об этом свидетельствуют многочисленные примеры воспоминаний взрослых людей о значимости ранних сексуальных эпизодов, имевших, как правило, амбивалентный характер, но в любом случае со свойствами психологической “занозы” на долгие годы.

В сексологической литературе, как научной, так и паранаучной, есть немало образцов классификации и типизирования психосексуального развития мужчин и женщин. Общим знаменателем часто выступает своеобразная “конечная” цель секса — обеспечить себе максимальный успех и выигрыш в парном взаимодействии, подчинить или подчинится в садомазохистском варианте, но, главное, умножить свой “сексуальный капитал”. Главная опасность — оказаться либо невостребованным, либо в убытке, недополучив полагающееся количество оргазмов и уступив сопернику(це). Детство в этом смысле понимается как этап, который надо умело использовать для подготовки к этим “торгам” с целью придания “товарного вида” своим естественным прелестям. Разумеется, это, прежде всего, относится к девочке, которую учат быть красивой и соблазнительной ради будущего жизненного успеха. Наиболее популярен имидж “охотницы”, которая, пройдя “школу” становления стервой, воплотит современный идеал женщины, горячо популяризируемый в многочисленных глянцевых изданиях и СМИ. Образ “женщины — ребенка” эпохи Мэрилин Монро постепенно отошел на второй план, уступив место бесчисленным модификациям “женщины — вамп”, беспощадной, готовой ко всему вплоть до убийства.

В этой связи, проблема классификации психосексуального развития ребенка особенно в полоролевых его особенностях становится весьма непростой. Если детство понимать как предысторию подлинной, т. е. взрослой жизни, то нужно в нем искать ростки будущих социосексуальных типов мужчин и женщин. Если же детство имеет характер определенной целостности, несводимой в полной мере к будущему, то нужно находить его собственные типизирующие признаки, относительно автономные, и в то же время, имеющие потенциал дальнейшего роста. Эта, если угодно, сингулярность детства определяет важность психобиографического метода, о чем уже шла речь и необходимость нестандартных подходов к пониманию этого феномена. Исследуя пато — логию русского ума Ф. Гиренок обратил внимание на то, что “структурами обратимости в человеке создается и воспроизводится что — то детское, то есть когда я вижу в мире обратимость, я ребенок”43. Феномен “обратимости” психосексуальных моделей развития ребенка вытекает из их нежесткой фиксации, “свободного плавания” в океане Эроса, дающего возможность максимально широкого выбора. В неустойчивости системы становления сексуальных характеристик кроется ее потенциальная сила и способность к адаптации в случае экстремальных воздействий, особенно в случае насилия или грубого вторжения родителей или других взрослых в интимный мир ребенка. Эта точка зрения получила подтверждение сравнительно недавно при прослеживании в длительной перспективе судеб людей, перенесших в детстве сексуальное насилие. Идея об особой жизнестойкости мягкого, слабого, неустоявшегося принадлежит к числу древнейших, особенно в китайской философии, отражая, видимо, общеэволюционные закономерности. В этом же ключе можно трактовать и многочисленные мифологемы как восточной, так и западной мысли о чудесном спасении ребенка (в основном мальчика), его тайном росте и созревании, скрытом от мира, дабы быть затем явленным во всей славе. Этот особый “секретный” мир ребенка является предметом пристального интереса детской психологии, ибо в нем заключены многие загадки и тайны психики взрослого.