Чтение онлайн

Готовность к статусу мужественности подразумевает для мальчика овладение модусом «зачинателя», то есть — отца будущих детей, что помимо элементарных представлений о сексуальности включает в себя и достижения определенного нравственного статуса. Ролан Барт заметил по поводу того как «на ребенке надпечатывается взрослость» — «Влюбленный может быть определен как ребенок с эрекцией: таков был юный Эрот»56. Обретение мужественности требует от мальчика не меньших усилий по сравнению с развитием девочки ибо одной эрекции и элементарных сексуальных действий явно недостаточно. Общеизвестен факт сравнительно редкого сексуального интереса девочек к мальчикам сверстникам из-за явных различий в темпах психологической зрелости, которая не гармонирует с развитием вторичных половых признаков. С учетом вышеизложенного критерия, можно полагать, что в интимном общении мальчика с девочкой важнейшую роль играет появление мотива альтруизма, стремления сделать приятное девочке даже за счет подавления своих эротических импульсов. Многократно описаны рыцарские чувства мальчика на этапе детской влюбленности, когда хочется спасти объект своих чувств от всевозможных бед и угроз, оставаясь при этом внешне бесстрастным. Чаще всего это трактуется как отрицание сексуальности по модели: люблю одну девочку — «принцессу», а сексуально хочу совсем другую и часто уже не девочку. «Чистая любовь» и “грязная сексуальность” занимают полярные позиции в сознании мальчика и эта оппозиция, хотя имеет черты универсальности, в большей степени характеризует именно этап незрелой мужской сексуальности.

Что касается возраста пробуждения первых сексуальных эмоций у мальчиков, то большинство авторов, как отечественных, так и зарубежных указывает на значимость половой конституции. Эрекции, интерес к самоисследованию и к «устройству» девочек, сексуальные игры со сверстниками, одиночный и взаимный онанизм начинаются с 3–4 лет, хотя могут быть и раньше. Оргазм чаще бывает самостоятельным «открытием» и, как правило, потрясающим по силе событием даже на этапе т. н. «сухого спазма». Эякуляция может начинаться с 9 –10 лет, но чаще это бывает подарком к 12–13 летию, символизируя готовность к репродуктивной функции при психологической и социальной незрелости. Достаточно типичны при этом страхи за состояние здоровья в связи с потерями спермы, на почве которых возрастает целая мифология. В отличие от девочек, мальчики более склонны к взаимному исследованию в ходе сексуальных игр, которые нередко приобретают специфический состязательный характер («у кого больше», «кто дальше брызнет» и т. п.). Их интенсивность и характер во многом связаны со степенью родительского контроля и наличием пространства для уединения. Во многих обществах сексуальные игры мальчиков воспринимаются достаточно либерально как своеобразная тренировка будущих мужских достоинств. Даже их фактическая гомосексуальная направленность не вызывает особого неприятия и скорее рассматривается как «детская болезнь». В примитивных культурах описанных К.Леви-Строссом, Б.Малиновским, М.Мид и другими, разнополые сексуальные игры также не считались предосудительными до определенного возраста инициации. В западной и отчасти отечественной культуре эти феномены воспринимаются гораздо более негативно как своеобразная «метка» будущей сексуальной извращенности. Технологией подавления эротических импульсов и их внешних проявлений (эрекция в неподходящее время и в неподходящем месте) приходится овладевать многим, если не всем, мальчикам, особенно в бурном и раннем пубертате. Психология укрытия «перегретого котла» сексуальности дает богатую палитру защитных механизмов детства, особенно в аспектах репрессии и сублимационной активности.

Особую озабоченность вызывает проблема взаимосвязи агрессии и сексуальной активности мальчиков, тем более, что примеры такого поведения по отношению к младшим встречаются как в однополом так и разнополом вариантах. Эта часть более обширной проблемы сексуального насилия по отношению к детям, чему посвящено огромное количество работ как в историческом аспекте, так и современности (обзорные работы И.С.Кона и других). Об этом речь пойдет во второй главе, а сейчас важно констатировать, что для мальчика овладение идеалом «гуманистического секса» (по Э.Берну) должно включать умение проявлять активность и силу, но без насилия и принуждения. Насколько эта задача не проста как в теории, так и на практике очевидно без особых доказательств. Речь может идти о развитии самосознания в аспекте познания собственной сексуальности, ее возможностей и пределов, а также выработке волевых усилий по её регуляции. Эта проблема стара как мир и заново решается в каждом индивидуальном случае, с учетом социокультурных предписаний и табу конкретного общества. Более подробно об этом пойдет речь в главе 3, а сейчас обратимся к иному аспекту рассматриваемой проблемы и попытаемся посмотреть на детскую сексуальность в аспекте её телесных характеристик, как глазами ребёнка, так и взрослого.

Среди философских штудий XX века важное место занимают попытки осмысления феномена человеческой телесности как особого конструкта, несводимого к «телу», «плоти» и другим понятиям традиционного социо-гуманитарного знания и богословской догматики. Беря своим истоком некоторые концепции Ф. Ницше и С. Кьеркегора, постмодернистский дискурс XX века сделал человеческую телесность чуть ли не основным объектом философствования, отодвинув на задний план все классические подходы. М. Фуко и А.Арто, Ж. Делез и Ф. Гваттари, М. Мерло-Понти и Ж. Бодрийяр, Р. Барт и Ж. Лакан, Ж.-Л. Нанси и Ж. П. Сартр — это только самые известные имена на Западе, не считая художественных произведений Г. Гессе, П. Зюскинда, С. Беккета, Х. Борхеса, М Фриша, К. Воннегута, М. Де Унамуно, К. Абэ, Т.Манна, где так или иначе затрагиваются судьбы человеческой телесности. Этот взрыв интереса не случаен, а отражает глубинные процессы происходящие в теле и душе человека, модифицирующие его духовные потенции. После выхода в свет первой в отечественной философской литературе моей монографии «Человеческая телесность: философский анализ». Ростов н/Д: Изд. РГУ,1988 г., опубликовано большое количество работ, защищено более 20 докторских и кандидатских диссертаций по данной проблематике. Мой приоритет зафиксирован на страницах академического издания: «Философы России XIX–XX столетий. Биографии, идеи, труды». М., 1999 г., стр. 277–278. В последние годы все большее количество молодых исследователей, в том числе и медиков по образованию, обращаются к этой проблеме. Сформировались отечественные школы и направления в изучении этой проблематики, Это работы В. Подороги, И. М. Быховский, М. С. Кагана, И. С. Кона, П. Д. Тищенко, В. Л. Круткина, В. Б. Устьянцева, Д. В. Михеля, Л. П. Киященко, С. С. Хоружего, И. Смирнова, Р. В. Маслова, В. М. Рогозина и их учеников и последователей.

В 2005 году вышел фундаментальный сборник «Психология телесности между душой и телом» подводящий некоторые итоги изучения этой проблематики и намечающий новые горизонты. Понятие оказалось необычайно богатым и плодотворным для дальнейшей разработки, ибо в пределе своем характеризует меру «жизненности» человека, одушевленности и одухотворенности его тела, культурный конструкт, определяющий пространство его потенциального развития. Телесность оказалась разложимой до «тела без органов» и «органов без тела», трансгрессивной и беспредельной, знаково-семиотической и «новой». Мир заполнен многочисленными техниками телесно-ориентированной психотерапии, открывающими путь к «духовной навигации» (В.М. Розин). Если раньше тело мешало духу возвыситься, то теперь через телесность человек может обрести новую духовность, пережить «второе» рождение, стать новой личностью, совершить «отверзание чувств» (С.С. Хоружий). Особое значение придаётся при этом детскому опыту, когда ещё синкретическое восприятие телесности и духовности дает уникальное ощущение целостности и гармоничности, которое воспринимается просто как некая данность. Как отмечает Т.С. Леви, потом у подростка возникает противоречие, доходящее до антагонизма между телесностью и духовностью и, телесность разделяет «Я» и «Мир», становясь либо сверхценностью, либо инородным и пугающим телом1.

Интересным и продуктивным в аспекте нашей темы представляется введенное П.Д. Тищенко понятие «катавасия топик», где постулируется новая ситуация, связанная с преступанием всех антропологических и онтологических границ, с утратой былого четкого означения тела2. Этот процесс «запускается» на выходе из «золотого» детства, когда телесное становится проблемой для ребенка уже в раннем пубертате, а «практики себя» включают все даже экстремальные способы самоутверждения в новом качестве. Общеизвестно, что ведущим мотивом ранней половой социализации и связанных с ней сексуальных экспериментов и игр является неуемное любопытство, стремление всё попробовать даже самое страшное и запретное. Потом эта страсть быстро остывает, сохраняясь и консервируясь у немногих в форме трансгрессивных сексуальных практик, вплоть до феноменов сексуального маньяка. Анализируя последнего как культурного героя современности, А.П. Мальцева делает интересно замечание: «Сексуальный маньяк — сама человечность в её страстном желании жить жизнью, смысл которой заключен лишь в ней самой, в её неумении ощущать приток жизни без того, чтобы к чему-то привязываться и от чего-то зависеть, в неумении … отказаться от жизни»3. Определенная «детскость» установок и поведения таких лиц давно уже обратила на себя внимание специалистов, что говорит о необходимости дальнейшего изучения механизмов раннего психосексуального развития, в особенности сексуального импринтинга.

Детская телесность являет собой уникальный объект для изучения и постижения как средствами науки, так и художественными формами, религиозными практиками и другими способами освоения мира. Она содержит в себе все прообразы: силу в слабости и беспомощности, невыразимую ангельскую прелесть и дьявольскую усмешку, от которой страдал Ф.М. Достоевский; грацию и пластику невинного тела и сводящую с ума эротику «безобидных» поз и движений. Ещё 2,5 тысячи лет назад античный мудрец на вопрос: почему ему нравятся мальчики? ответил просто: это вопрос слепого! Дело не в античной установке на гомоэротизм, а в многовековой попытке проникновения в сущность этой загадки, которая иногда кажется принципиально непостижимой. Детское тело до определенного периода, связанного с началом пубертата являет собой образец человеческой пластики как таковой, ещё не измененной зарядом мужских или женских гормонов и именно это придает ему хоть и кратковременную, но манящую прелесть. Хотя мальчики и девочки «сделаны», как поется в известном шлягере 70х годов, из разных материалов, но в сущности это единство в многообразии.

Еще более загадочна судьба образа детского тела в культурно-исторической ретроспективе. Если душевные и психические свойства ребенка становились предметом исследований, то его телесное бытие было достаточно жестко вписано в систему социальной сигнификации и этнокультурных стереотипов данного общества. При всем разнообразии стереотипов в ходе исторического развития человечества прослеживается ведущая тенденция: ребенок — это своеобразная «заготовка», которой только предстоит (если выживет!) стать человеком. Развитие в этом случае понималось как количественное увеличение, не сопровождающееся качественной модификацией телесного субстрата. Истинное понимание специфики телесной организации ребенка пришло только в конце XIX — начале XX века, в связи с тщательными антропологическими и этнографическими исследованиями. Классик этнографии XX века М. Мид отметила, что одна из плодотворных идей была в том, что развитие каждого ребенка воспроизводит историю человеческого рода, а последнее можно рассматривать в качестве спецификации основного биогенетического закона Э. Геккеля применительно к обществу. Современная наука далека от этих концепций, но дифференцировка роста и развития тела ребенка относится к числу фундаментальных закономерностей антропологии детского возраста.

Согласно статье 1 Конвенции ООН "ребенком является каждое человеческое существо до достижения 18-летнего возраста, если по закону, применимому к данному ребенку, он не достигает совершеннолетия ранее". В разных культурах достижение совершеннолетия связывалось со своим пределом возраста, что отражало особенности межпоколенных связей, семейно-брачные установки, тип производства и многое другое. Особое значение всегда имели половые детерминанты развития: как правило, девочка считалась достигшей совершеннолетия, а, следовательно, получившей право на вступление в брак раньше, чем мальчик. В этом социокультурном стандарте эмпирически закрепилось очевидное и теоретически подтвержденное положение о более высоких темпах созревания девочек по сравнению с мальчиками в социальном, физическом и психологическом отношении. Корни и истоки данного феномена уходят в проблему поиска детерминант полового поведения и телесного развития мужского и женского пола. Извечная дилемма, представленная в дихотомии "Анатомия — это судьба" (З. Фрейд) и "Женщиной не рождаются, ею становятся" (С. де Бовуар), выражает суть противоречия: что в человеческим теле человеческое, а что мужское или женское? Ситуация осложняется еще и тем, что кроме мужского и женского можно обсуждать еще феномен «третьего» и «четвертого пола» и вообще говорить о поливалентной сексуальности. Детское тело, рассматриваемое в социокультурной перспективе, представляет уникальный объект: оно рождается с первичными половыми признаками, обретает в ходе развития вторичные, и, в то же время, как заметила С. де Бовуар: «Для детей, и девочек, и мальчиков, тело — это, прежде всего, выразитель определенного внутреннего мира и инструмент для познания внешнего мира; они знакомятся с миром с помощью глаз и рук, а не с помощью половых органов» 4.

Конкретная социокультурная общность, на определенной ступени ее развития обусловливает тот или иной тип гендерного отношения к феномену детства. Американский психоисторик Л. Демоз, изучая эволюцию детства в истории человечества, эмоционально утверждает: «История детства — это кошмар, от которого мы только недавно стали пробуждаться. Чем глубже в историю тем меньше заботы о детях и тем больше у ребенка вероятность быть убитым, брошенным, избитым, терроризированным и сексуально оскорбленным»5.

Проблема типологии образа детского тела в культурно-исторической перспективе сложна, прежде всего, в методологических обоснованиях типизации, что зависит от исходной системы координат. Рассмотрим в разных ракурсах возможные варианты.

Прежде всего, тело ребенка можно считать опосредующим звеном между телом зародыша и плода, с одной стороны, и телом взрослого со всем многообразием гендерных и социальных символов, с другой. В ином измерении детское тело предстает как среднее звено между бесполым статусом зародыша до определенной стадии развития и поливалентностью пола взрослого человека. В точке пересечения возрастной горизонтали и половой вертикали разворачивается многообразие социальной символики. В первом приближении можно выделить те культурно-исторические типы, для которых детство и тело ребенка не просто первый, несовершенный этап подлинной жизни взрослого человека, но предстает в качестве самодостаточного феномена, важность которого все более осознается в исторической перспективе. Великие духовные традиции: даосская, античная и христианская зафиксировали этот тип отношения. Одним из символов и выразителем глубинной сути учения даосизма является образ святого старца с розовыми щеками и ясным взором младенца. Учение о «прежденебесной» реальности служило в Китае основой концепций самосовершенствования как возврата к детству, к эмбриональному состоянию. «Мягкость и слабость — это попутчики жизни». «В мягком и слабом находится ориентация вверх». Не менее известен и гераклитовский образ, породивший за 2500 лет существования огромное количество комментариев. А. Маковельский склоняется в пользу толкования фиксации вечной юности мира и легкости, с которой совершается мирообразовательный процесс силой Логоса. Напомним это место: «Вечность есть играющее дитя, которое расставляет шашки: царство (над миром) принадлежит ребенку»6. Спустя пять столетий евангелист Лука отмечает, что дети есть Царство Божие, а «кто не примет Царства Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Лук.18.7)