Чтение онлайн

И Левка с ловкостью обезьяны перепрыгнул через скамейку.

— Стой! — схватил его за шиворот Петя Петрин.

— И ты, малыш, тоже! — захихикал, вырываясь, Левка и вдруг, сделав страшные глаза, гаркнул: — Убери руку, гад!

— Чего привязались к человеку? — вступился за Левку Денисов.

— Помолчи, — цыкнул на Денисова Глеб и обратился к Борису: — Боба, давай выкладывай подробности.

— Чего выкладывать, — каким-то необычным тоном ответил Борис. — Я случайно разглядел в стуле Якова Яковлевича иголку.

— Чепуха! — удивленно прервала Бориса Эля Филиппова. — Я ближе тебя, Зислин, к учительскому столу сижу и ничегошеньки не видела.

— Ты близорукая! — повернулся к ней Левка.

— Сам ты, Гринев, близорукий, — обиделась Эля. — Воткнули с Зислиным в стул иглу и думаете, что это хорошо.

— Я… я не втыкал никакой иглы! — испуганно закричал Борис.

А Левка усмехнулся:

— Не пойманы — не воры!

Дежурный по школе учитель преподаватель обществоведения Владимир Константинович, круглолицый мужчина в больших очках, показался в дверях.

— Почему не проветриваете свою аудиторию? — строго произнес он. — Что вам недавно говорили на медицинском осмотре? Забыли? Дежурные, кто должен проследить, чтобы в перемену ученики выходили в коридор? Кто должен? А галдеж, галдеж… как на воскресном базаре. Живо из аудитории! Дежурные, открыть форточки!

Мы быстро покинули класс, а Владимир Константинович, убедившись, что его распоряжение выполнено, пошел дальше. Хитрый Левка засеменил за ним, о чем-то спрашивая.

— Гринев! — позвал Левку Глеб, но тот лишь досадливо махнул рукой.

— Боба, ты от нас правду скрываешь, — огорченно сказала в это время Герта Борису.

— Не скрываю, — раздраженно ответил Борис. — Не скрываю!

Слух о том, что в стуле Якова Яковлевича оказалась иголка, быстро разнесся по классам и коридорам. Не знали об этом только учителя. Сам Яков Яковлевич, видимо, по рассеянности сразу же позабыл про иголку, да он, как мы убедились, и не придал ей серьезного значения. Во всяком случае, Галина Михайловна, а ее урок был следующий после музо, ничего нам не говорила и «дорогими и любимыми» не называла.

А если бы Галине Михайловне стало известно!

Но после занятий почти вся наша группа осталась в классе. Конечно, Левка и его компания удалились, ушло еще несколько ребят, среди них и Борис. Сначала мы сидели молча и не знали, с чего конкретно начать разговор. Наконец кто-то усомнился:

— Может, иголка та и на самом деле случайно в стуле оказалась?

— Брехня! — сказал Петя Петрин. — Иголку нарочно вставили. Контра действует.

— Контра не контра, а вот Зислин-то часто обижался, что Яков Яковлевич ему «выкает»… — задумчиво протянула Эля Филиппова.

— Что?! — набросилась на Элю Герта, не дав ей закончить фразу. — И как только язык у тебя повернулся такое высказать. Мы Бобу с далеких лет знаем… Глеб, ты чего? Скажи Эле, что она сочиняет напраслину.

— Бобка иглу в стул, ясно, не втыкал, — ответил Глеб. — Такая каверза, пестери, не по Бобкиной части.

— Левкина работа! — заявил я.

Все повернулись в мою сторону.

— Откуда ты узнал? — спросила Герта.

— Не узнал, а нюхом чую!

Ребята рассмеялись, а Глеб досадливо произнес:

— Тоже сеттер какой выискался: нюхом чует. Доказать точно надо. Без точных доказательств ничего не получится. Эх, зря Бобку не задержали! Надо было у него поподробней выспросить, как он иголку заметил.

Герта предложила рассказать все Галине Михайловне или Александру Егоровичу, но Глеб замотал головой:

— Пока не надо… Дуем к Бобке. Поговорим с ним…

Борису Семен Павлович выделил отдельную комнату. Правда, комната была узенькая, и в нее втиснулись только кровать, над которой висела фотография Гражуса-щенка, столик да три стула, но зато Борис считался в этих апартаментах полным хозяином. Семен Павлович ничего не разрешал прибирать и убирать там домработнице, и Борис сам подметал и мыл пол.

Обычно мы попадали к Борису с черного хода, но сегодня возбужденный Глеб подошел к парадному и громко застучал. Дверь открыла домработница Зислиных. Увидев Глеба и нас с Гертой, она недовольно заворчала:

— Могли бы через кухню, а то, как все ныне, в господа лезут… Кухня, видите ли, для них конфуз стал. Только и бегай встречай…

— Не сердитесь, Евлампиевна, — извинился Глеб.

— Ладно, не сержусь. Чего уж там! — примирительно ответила домработница. — Бобу, поди, надо?

— Бобу.

— Чо-то мрачный ваш дружок Боба — из училища-то шмыгнул сразу к себе, есть-пить не пожелал, на койку хлоп, глаза в подушку… Уж не приболел ли?

— А мы его моментом, Евлампиевна, вылечим, — пообещал Глеб, первым заходя в переднюю и снимая пальто, — такой микстуры пропишем, что он, пестерь, до потолка запляшет.

— Ну прописывайте, прописывайте! — заулыбалась домработница, закрывая на ключ двери.

Борис, даже не сняв ботинок, действительно, лежал на кровати, уткнувшись в подушку, а рядом стоял удивленный Гражус и тихонько повизгивал. На нас пес, как на хорошо знакомых ему персон, не обратил никакого внимания.

— Хватит, Бобка, валяться! — решительно заявил Глеб и потрогал Бориса за плечо. — Поднимайся! Раз… два… три!

Парень Семена Палыча со вздохом протер глаза и сел на край кровати, опустив голову. Мы устроились на стульях, а Гражус, видя, что с молодым хозяином все в порядке, радостно завилял хвостом и лизнул Борису руку.

— Чего интеллигентского хлюпика разыгрываешь? — продолжал Глеб. — Мы ведь не на репетиции в Студии революционного спектакля… Рассказывай! Соображаешь, о чем рассказывать?

— Не могу я сейчас рассказывать, — прошептал Борис.

— Ну, это ты, Бобка, брось! — вмешалась Герта и энергично тряхнула косами. — Говори как пионер с пионерами… Ты что, за тех, кто хотел поиздеваться над Яковом Яковлевичем? Да ты знаешь, что в старое время Яков Яковлевич подпольщиков укрывал от жандармов? Папа мой у него однажды скрывался. Сын у Якова Яковлевича — краском [18] . А ты?

— Дай нам честное пионерское, что тебе ничего не известно, и мы уйдем, — сказал Глеб. — Так, ребята?