Ребята с улицы Никольской
Шрифт:
— Так всегда теперь будет в большую перемену, — сказал Александр Егорович.
Мы радостно прокричали заведующему «ура!». Он это заслужил.
Когда наша четверка возвращалась домой из школы, Герта печально сказала:
— Вот и кончилось на сегодня веселье… Что дальше делать?
Так она сказала потому, что вчера Юрий Михеевич снова отказался пустить нас четверых шестого ноября в клуб на премьеру пьесы «Любовь Яровая».
— Генеральную репетицию видели? И достаточно! — авторитетно заявил старый актер. — Торжественное заседание, постановка и талоны в буфет — только для взрослых. А вы и так среди них слишком много крутитесь… Подрастете — будете посещать любые клубные мероприятия. Лучше отдохните хорошенько, наберитесь сил для «Красных дьяволят»!
Хотя мы действительно присутствовали на генеральной репетиции «Любови Яровой» и искренне восхищались игрой и Лени Диковских, и Сорокина, нам было обидно, что Юрий Михеевич до сих пор считает нас малолетними детьми…
— Дальше? — бодро ответил на Гертин вопрос Глеб. — Дальше в шесть часов пойдем на факельное шествие, а затем… затем посмотрим иллюминацию…
— Утром же отправимся на демонстрацию, — весело добавил Парень Семена Палыча. — Нечего, Герточка, вешать нос.
— Правда! — воскликнула обрадованная Герта. — Я и забыла о факельном шествии.
К шести часам вечера мы побежали к зданию горкома комсомола. С утра сегодня выпал снег, и слякоть, изрядно всем надоевшая за последнюю неделю, исчезла бесследно. И сейчас в морозном воздухе продолжали кружиться маленькие снежинки, блестевшие при свете электрических фонарей. Герта, испугавшись холода, надела валенки. Борис заявился в башлыке из верблюжьей шерсти и в теплых ботах, которые Петя Петрин еще в прошлом году, неизвестно по какой причине, прозвал «купеческими галошами», и только Глеб и я не побоялись зимы и были по-прежнему в кепках, в ботинках и в пальто нараспашку.
Около горкома комсомола шумела веселая толпа: это собралась молодежь. Бас Лени Диковских — а его мы узнали бы и среди тысячи других голосов — через каждую минуту звал в темноте какого-то Прохорова. В конце концов Прохоров отозвался и после небольшой переклички с Леней подал команду:
— Зажечь факелы!
И сразу квартал осветился от прыгающих ярких желтоватых огоньков. С шутками и прибаутками комсомольцы выравнивались в свободную колонну. Во главе ее стали музыканты из железнодорожного полка в черно-синих островерхих шляпах с зелеными звездами. Мы пристроились рядом с ними, с правого бока; с левого оказалось еще несколько незнакомых наших сверстников.
— Вперед! — махнул рукой Прохоров.
Духовой оркестр заиграл «Марш Буденного», и факельное шествие тронулось в сторону центральной площади.
Главный проспект почти весь был иллюминирован. Комсомольцы под звуки марша сомкнутым строем чеканили шаг по обледенелой мостовой. Холодный уральский ветер обжигал руки, носы и щеки и пытался загасить факелы, но на него никто не обращал внимания. Из колонны доносился смех, шум, в воздух взлетали ракеты, бенгальские огни.
Оркестр смолк, и только слышалась зычная команда Прохорова (очевидно, он был ответственным за факельное шествие):
— Ать-два! Ать-два!
— Ребята! Девчата! — раздался могучий бас Лени. — А ну, «Левый марш» Маяковского.
И, не дожидаясь ответа, наш вожатый сам начал в такт декламировать:
Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер… Довольно жить законом, —присоединились к Лене еще несколько голосов, —
Данным Адамом и Евой. Клячу истории загоним.И тут же вся колонна дружно выкрикнула:
Левой! Левой! Левой!— Ой, как хорошо! — восхищенно шепнула мне Герта, стараясь не сбиться с ноги.
А знакомый бас опять гремел в морозном воздухе:
Эй, синеблузые! Рейте! За океаны! Или у броненосцев на рейде ступлены острые кили?«Сорвет он себе глотку! — испуганно думал я. — Кто станет тогда поручика Ярового играть?»
Но, видимо, горло у Лени, как говорил на генеральной репетиции Юрий Михеевич, было луженое. Любая зимняя погода его не страшила, и мне казалось, что прохожие сейчас слышат Леню за десять кварталов.
Около самой площади снова заиграл оркестр, колонна выравнялась, подтянулась и торжественно промаршировала мимо каменного постамента, на который давно уже собирались водрузить памятник Свободы. К сожалению, горсовет все никак не мог подыскать подходящей скульптуры…
Сделав по площади круг, комсомольцы проскандировали:
К грядущим битвам мы готовы!И остановились.
Прохоров, сдернув с головы кожаную фуражку, лихо взобрался на возвышение и «толкнул», как пояснил тихо нам Глеб, короткую речь, «о текущем моменте и международном положении». Затем все прокричали троекратное «ура!», спели хором «Наш паровоз летит вперед», «Машу-комсомолочку» и двинулись вниз по Главному проспекту к заводскому поселку.
И снова взлетали ракеты, бенгальские огни, оркестр играл «Марш Буденного», а Леня декламировал стихи Маяковского.
После факельного шествия мы пошли осматривать при свете разноцветных иллюминационных лампочек праздничные улицы.
Из всего увиденного нам особенно понравилась электрическая игрушка, смонтированная на стене старого завода, выходящей на плотину. Над барельефом строителя города — изможденного крепостного уральского рабочего (барельеф этот вделали в стену четыре года назад, когда отмечалось двухсотлетие нашего города) — появилась голова буржуя в огромном цилиндре. Буржуй дико вращал выпученными зелеными глазами, пока не показывалась фигура красноармейца с винтовкой. Красноармеец направлял на буржуя штык, буржуй, закрыв глаза, исчезал, а на табло одна за другой загорались буквы: «Десять лет Октября». Потом становилось темно, и минуты через две все повторялось сначала.
Игрушка эта восхищала не только нас: толпа на площади все прибывала и прибывала…
Домой мы, конечно, возвратились поздно, а подниматься завтра, чтобы не опоздать на демонстрацию, надо было рано.
Ученики школ первой ступени на демонстрацию не ходили, но это совсем не означало, что мы сидели в прошлогодние праздничные дни по домам. Ни свет ни заря наша дружная четверка была на ногах и, наскоро перекусив, мчалась на свой любимый Козий бульвар, ко второй пожарной части. Сюда Первого мая и Седьмого ноября собирались автомашины и конные обозы всех городских частей.