Чтение онлайн

– Merinjana [258] вам понравились, месье? – обратился ко мне месье Андруе, когда я пристроился в конце исполненной достоинства очереди у его овощной палатки. Конечно, мое присутствие было само по себе блестящим тому подтверждением. Баклажаны (бретонец по происхождению, месье Андруе, известный своим интересом к древностям и к истории Прованса, использовал диалектное название, которое я с легкостью подхватил) мне и на самом деле понравились; они стали основой для превосходного ratatouille, [259] которого мне хватило на несколько дней. Особенно вкусным это блюдо было в горячем виде на холодном багете или наоборот. (Я делал это по принципу сэндвичей моего брата, что являет собой, я думаю, уникальный пример того, как его кулинарная практика повлияла на мою. Секрет здесь один: полегче с помидорами). Еще одно интересное блюдо, где merinjana играет ведущую роль, – это слегка сдобренное пряностями турецкое имам баидди, чье название буквально означает «имам упал в обморок». Обычно объясняют, что это – из-за того, что блюдо, дескать, такое изысканное, но я вот подумал: а не замешаны ли здесь аллергические реакции? Разнообразие аллергических реакций на токсины просто поразительно: начиная от почти мгновенного отека, покраснения и потери сознания (я однажды видел, как в ресторане в Страсбурге какой-то человек покраснел до синевы и у него случился сердечный приступ через тридцать секунд после того, как бедняга съел арахисовый орех) и до семидесятидвухчасового периода полного отсутствия симптомов, который предшествует отсроченному, но неизбежно смертельному разрушению печени, вызываемому определенными грибами.

Я внимательно осмотрел рынок. Кожа на голове у меня слегка чесалась. (Насколько меньше негодования вызывали бы у нас подобные ощущения, если бы мы осознавали, чем они на самом деле являются, – посланниками зарождающейся жизни.) Месье Андруе побыстрее отделался от предыдущих покупателей, чтобы заполучить меня, своего любимого клиента. Я приобрел несколько клубней салатного картофеля, несколько стручков фасоли, морковь для цвета и текстуры, а также кучку маленьких помидоров, потом очаровательно принял от него в дар горсть базилика и осторожно положил свои новые покупки к яйцам, уже угнездившимся на дне моей корзины. Месье Андруе отказался продавать мне перец, сказав, что он достаточного, но не исключительного качества. Это была отчасти шутка, отчасти – аллюзия на обстоятельства, при которых завязалось наше знакомство, когда я пожаловался на то, что он продал мне «деревянный» лук-порей, и мы обменялись некоторыми фразами. Кульминацией драмы стал момент, когда я обличающе потрясал пучком лука (как я позже понял – подсознательно имитируя шекспировского Фальстафа), и между нами произошел следующий диалог:

Месье Андруе фыркнул и отвернулся, а я в свою очередь резко развернулся и удалился. Когда я снова появился у его прилавка, мы приветствовали друг друга со значительно возросшей сердечностью которая в конце концов переросла в настоящую дружбу, – последовательность, которую я часто замечал во французах: им как будто спокойнее, если отношениям предшествует и подкрепляет их спор.

В этот вторник на рынке было даже более людно чем обычно. Пробираясь сквозь толчею, я нанес якобы случайный удар коленом в висок ребенку, который шумно носился вдоль прилавков; он замер ошарашенно на какое-то мгновенье и громко, обиженно разревелся. Тень, отбрасываемая липовыми деревьями растущими посреди площади, становилась все слабее перед лицом знойного летнего полудня. С другой стороны, в нем содержался утешительный намек на приближающееся обеденное время.

Можно ли сказать, что охотник всегда предчувствует удачу? Передается ли руке лучника предчувствие попадания еще в сам момент выстрела? Не отражают ли риторические вопросы суть всех наших поисков? Направляясь в тот день на рынок, я, должен признаться, чувствовал некую химическую неизбежность исхода моей экспедиции, этакое зарождающееся знание, настолько же наполненное собой, насколько строительный отвес уверен в своей вертикальности. Это чувство овладевало мной все больше (острое нарастающее волнение, этакая интеллектуальная опухоль), когда я заворачивал за угол фруктовой палатки месье Ремуле и представленные у него в ассортименте грейпфруты четырех разных оттенков сияли особенно ярко и броско в то утро, а его ароматные кавальонские дыни громоздились рядом с сочным изобилием выставленных напоказ арбузов, надрезанных, чтобы продемонстрировать спелую, откровенную, кровоточащую плоть. Я испытывал это чувство, когда обходил лоток на велосипедном ходу, шаткий и невообразимый, как первый катамаран, где мадам Берти, итальянская эмигрантка, продавала щербет и мороженое, которое готовила у себя дома. Она каждые две недели, пыхтя, проезжала почти три километра до площади, и никогда не привозила больше трех сортов своего знаменитого мороженого. Мадам Берти неизменно смущала меня своей щедростью, – за то только, что я нашептал ей совет, воспользовавшись которым, она создала особенно популярный сорт – утонченно-освежающий сорбет из цветов бузины. «Mon anglais ing'enieux» [260] – настойчиво называла она меня, робеющего перед восхищенной и исполненной зависти покупательской аудиторией. Я чувствовал это, проходя мимо первых осколков антикварного рынка, недооборудованных прилавков, сама наивность и импровизированность которых дарила знатоку приятное ощущение, что таящиеся там редкости имеют ничтожный шанс быть найденными, в наводненное людьми сердце рынка, где атмосфера тихой алчности и взаимной эксплуатации была так густа, что казалась почти видимой, как можно различить колебания воздуха, поднимающегося от раскаленной дороги, по которой я ехал домой. Эффект, еще усиленный большим количеством явившихся сегодня туристов в отпускной одежде, которых можно было стричь, как овец; к одному из их скоплений я подошел, так настороженно приглядываясь и прислушиваясь, что в тот момент остро почувствовал нашу близость к царству животных, зависящих от своих пяти чувств, как мы сейчас зависели от своего разума: я мог бы собирать ягоды, есть мясо животных, которых я сам убил и зажарил на костре, сложенном своими руками из дров, которые я сам нарубил; я был, как вы можете заметить, в совершенно необыкновенном состоянии, но обнаружив, что голоса, говорившие по-английски, принадлежат не англичанам, но американцам, я поспешил в дальний конец рю дез Антиките, мимо ларька с травами, чей патлатый владелец, по слухам, распространял некоторые растения, предназначенные не только для кулинарных целей (мой брат признался однажды: «Марихуана ничего со мной такого не делает, только я от нее становлюсь похотливым козлом, а наутро собственного телефона вспомнить не могу»). И вот, когда я шел к антикварным палаткам, я чувствовал, как во мне поднимается то самое разочарование, которое часто непосредственно предшествует успеху, – успеху, к которому я шел еще от закопченного Портмаута, успеху, втянувшему меня в погоню и наблюдение длиной в несколько сот миль, так что я испытал глубокую и ошеломляющую радость, заметив ее. Она стояла передо мной, как взошедшее над горизонтом солнце, ее тучный, бледный муж неизбежно и мрачно сопутствовал. Она вся лучилась, ее волосы испускали больше света, чем поглощали, ее лицо, когда она положила позолоченные продолговатые часы обратно на курган всякого хлама, выражало сдержанное веселье и какую-то неискреннюю, старательную вежливость. Получивший категорический отказ продавец, явно одурманенный ею, стоически сохранял отсутствующее выражение на изрытом кратерами лунном ландшафте своего изуродованного прыщами лица, когда она начала выпрямляться и двинулась в мою сторону. А я, не дав ей шанса исчезнуть, прошел разделявшее нас пространство, – люди, заполонившие рынок, казались мне нереальными, а весь мир – пустым маскарадом. Не было ничего, кроме нее, меня и моих намерений, когда я встал перед ней и хрипло провозгласил:

– Кто бы мог подумать? Ну надо же, какая встреча!

…А потом мы пошли посмотреть эти картины с апостолами в Керневале, ну которые с орудиями их ремесел. Я до сих пор видела их только на репродукциях а потом мы доехала до Шинона на Луаре, где находится тот парк скульптур, который ваш брат построил и из-за которого подняли такую шумиху. Но в путеводителе было неправильно указано время закрытия, так что нам пришлось убить весь день, рассматривая шато и все такое, а потом вернуться, но оно того очень даже стоило, правда, милый? А потом мы еще пару дней просто болтались туда-сюда, и, по-моему, Хью наконец вздохнул с облегчением, что не надо больше смотреть на работы вашего брата, хотя он почти такой же горячий его поклонник, как и я. А потом мы поехали по massif, и это было с ума сойти, а теперь у нас осталось только три дня, так что мы посмотрим, что там у них есть в этом музейчике в Арле в его старом доме, а потом сдадим машину в Марселе и полетим домой, хотя Хьюне ждет этого с особым нетерпением, потому что до смертибоится летать, правда, милый?

Вопрос совпал с моментом поглощения этой несчастной свиньей очередной tartine, [261] так что мы были милосердно избавлены от ответа, если не считать ответом подобострастное «комическое» кивание головой. Мы завтракали в патио, время было утреннее и потому тень деревьев все еще накрывала нас полностью. Я предупредил моих гостей, которые согласились у меня переночевать, что им следует приехать ко мне пораньше, чтобы насладиться утренним видом похожих на рельефную карту скал, олив и виноградников и пламенеющим солнцем над городком на вершине холма, примерно в пяти милях отсюда.

– Достойна восхищения целеустремленность, с которой вы так гармонично сочетаете приятное с полезным, – плутовато заявил я, – хотя, конечно, разве нельзя сказать, что в том или ином смысле все молодожены, отправляющиеся в свадебное путешествие, сочетают приятное с полезным?

– Именно это так хорошо удалось передать Дюшану [262] в «Невесте, раздеваемой своими холостяками»: вторжение механизации в область, где общепринятой доминантной метафорой все еще остается приватность. Я думаю, что Дюшан хотел сказать, что коллапс личного пространства можно сравнить с отречением от традиционных систем завышенной оценки искусства, а также, конечно, и с кризисом отношений между полами при капитализме. Точно. Я даже думала, не написать ли мне диссертацию по Дюшану. Знаете, мне ведь как-то предложили работу в Калифорнии – преподавать историю искусства авангарда. По-моему я это вам уже рассказывала. А ваш брат когда-нибудь говорил о Дюшане?

– Хью, обратите внимание, как конфитюр из фиг особенно выигрывает в сочетании с этой бриошью. По-моему – это наилучший способ использовать фиги, особенно с тех пор, как Д. Г. Лоренс [263] так бесстыдно сравнил их с женскими гениталиями. Хотя вы, молодожены, пожалуй, не захотите выслушивать такие непристойности от старого чудака вроде меня. Итальянцы настаивают, что фиги – идеальное сопровождение для пармской ветчины. С собственного дерева, естественно. Лаура, еще немного кофе? Dommage. [264] Нет, если не ошибаюсь, Бартоломью считал, что Дюшану следовало ограничиться шахматами, а в остальное не соваться. Но давайте не будем говорить о работе, чтобы вы не скучали. У нас будет достаточно времени позже. Я обещал вам официальное интервью, и вы его получите. Но, конечно, только в том случае, если Хью позволит.

– У меня есть книга и ваш бассейн. Думаю, до ночи как-нибудь дотяну, – сказал он, бросив на Лауру быстрый взгляд, в котором чувствовался – мне отвратительно об этом говорить – легкий проблеск супружеской похоти.

– …А потом я собираюсь вас как следует накормить, – твердо продолжил я. – Слегка перекусим в обед, потому что нам, бедным труженикам, еще предстоит поработать. Ведь мы же не хотим, чтобы у вас в бассейне схватило живот, так и потонуть можно, правда, Хью? Зато вечером, на ужин, у нас будет кое-что посущественнее, а потом я выпровожу вас рано утром, после легкого перекусона.

– Вы слишком до…

– Но сперва мне, пожалуй, стоит бегло перечислить некоторые моменты, не хочется называть их правилами, но подозреваю, что именно ими они и являются по своей сути. Будьте осторожнее в мелкой части бассейна, слева, – у ступеньки такой острый край, что можно порезаться. Мы ведь не хотим тащить вас к врачу на противотифозную прививку и тратить драгоценное время, отведенное на интервью, правда? Кстати: остерегайтесь вроде бы утонувших ос, многие из них еще сохраняют способность жалить. Хотя, в общем-то, умение жалить, притворяясь при этом мертвыми, присуще не только им. Но это так, к слову. В любом случае, в бассейне есть что-то вроде марлевого ковша, который может также пригодиться, чтобы избавиться от плавающих на поверхности листьев. Боюсь, мне придется настаивать на том, чтобы купальщики перед возвращением в дом досуха вытирали ноги! Лаура могла обратить внимание на рисунок келима у входной двери, хотя только от того, кто интересовался тонкостями этого искусства, можно было бы ожидать, что он сможет в полной мере оценить, насколько это редкий и ценный ковер. По-моему, в сарайчике есть запасные шлепанцы, хотя я и не уверен, есть ли у нас что-нибудь вашего размера, Хью, у вас, кажется на редкость большие ноги. Если вы почувствуете необходимость подкрепиться, то помните, mi casa es su casa. [265] Другими словами – можете приготовить себе что-нибудь сами, но если вдруг захотите чаю, то пожалуйста, обратите внимание, что автоматическое зажигание у газовой плиты нельзя назвать абсолютно надежным. И последнее, но самое важное, если вы отправитесь прогуляться вверх, а не вниз по холму, к деревне, то когда дойдете до развилки, ни в коем случае не сворачивайте на дорогу, которая идет выше хотя может показаться (так оно и есть на самом деле) что она ровнее и по ней можно быстрее добраться до деревни, чем по той, что ниже. Нижняя начинается с удручающего спуска, так что потом приходится идти все вверх и вверх, а это нелегко, особенно вам, Хью, с вашей парочкой лишних фунтов. Но чтобы ни случилось, не ходите по верхней дороге: она тянется через земли двух братьев, которые вообще-то совершеннейшие душки, но вот только не расстаются с оружием, и они, кстати, у себя дома. Несколько лет назад произошло чудовищное недоразумение с одной моей соседкой-англичанкой, которая частенько заглядывала сюда, чтобы искупаться в бассейне, не всегда, entre nous, [266] получив предварительно официальное приглашение. Так что запомните, вокругхолма, а не черезхолм. Так, это вроде бы все. Обед будет около часа. А потом (я же знаю, как вы, молодожены, недосыпаете) – так что я отпущу вас на пару часов, Лаура, пока мы с Хиулом доедем до города прикупить кое-каких необходимых продуктов на ужин, а потом – опять интервью до самого вечера.

Coup d'oeil [267] – недаром это типично французское выражение.

Шумный Хью ушел распаковывать вещи и вообще с грохотом бродить по дому, пока я ловко убрал со стола, а Лаура на минуту пригрелась на солнце. Одна из трудностей составления правильного завтрака заключается в том, что нужно достичь точного баланса между подкреплением и насыщением. Обычаи, связанные с утренним приемом пищи, в разных культурах значительно варьируются, и немного найдется предметов, отношение к которым настолько различно у разных народов. Рабочий-мексиканец, встающий на рассвете, чтобы обмакнуть кусочек churro [268] в свой кофе, отхлебнуть глоток спиртного и поторопиться на работу; добропорядочный француз y'zinc [269] со своей чашкой caf'e-au-lait [270] и возможным круассаном; викторианский едок, со своими копченой селедкой, кеджери, [271] тостом с мармеладом и бараньей котлетой; австралийский загонщик скота, в загадочной гармонии со вспыльчивым гаучо далеких аргентинских пампасов, находящихся, правда, под одним и тем же южным небом, отмечающий восход солнца (появляющегося, как можно себе представить, над квазимарсианским красным ландшафтом состоящим из скал и песка) стейком, яичницей и кетчупом; Казанова, завтракающий двумя сотнями устриц, перед тем как приступить к насущным делам – соблазнению очередной красотки или обязанностям библиотекаря (кстати, существует, возможно незамечаемое обычно единство между этими двумя занятиями, основанное на принципе составления каталогов); японец, с его невообразимым супом; рассветные возлияния коневодов-монголов, вскрывающих вены на шеях своих коней, чтобы напиться оттуда придающей силы крови; изобретательные, кошмарные завтраки кочевников в степях, в пустынях или в горах. Мой брат, что характерно, был большим поклонником жареной мешанины или – как он предпочитал ее называть в память о времени, проведенном в Дублине, где, как Бартоломью утверждал, он и приобрел это пристрастие, – СИЗ: Сытный Ирландский Завтрак. Мне доводилось делить с ним эту трапезу во многих ужасных кафе, не говоря уже о пыльных, но хорошо освещенных студиях и мастерских, где брат неизменно устанавливал печь (часто нелегально, обычно – газовую), на которой и готовил свои беконово-яично-сосисочно-гренковые комбинации (достойную доверия кровяную колбасу достать было проблематично, поэтому она присутствовала `a volont'e [272] ). При этом он произносил названия всех ингредиентов, словно они были одним словом: беконяйцососискагренки. Бартоломью любил утверждать, что любой, кто может «сварганить дельную поджарку», постиг все основы обращения со временем и ингредиентами, необходимыми для приготовления любого другого блюда: «По сравнению с СИЗ, телятина «князь Орлофф» с pommes souffl'es [273] – легкотня». Я сам предпочитаю на завтрак один-два ломтика хорошо подобранных фруктов и чашечку кофе; животные жиры и крупы – соответственно слишком неперевариваемы и слишком удручающи для утреннего потребления. Иногда круассан приходится кстати, хотя это зависит от того, есть ли поблизости boulangerie [274] достаточно высокого класса. У меня дома, в Провансе, это зависит от того, захочется ли мне отправиться в город за утренними покупками до того, как я нарушу свой пост каким-либо иным образом; однако подобное бывает редко. Сегодняшние круассаны и tartines – уступка пузатому молодожену.