Чтение онлайн

«Сама по себе радиопеленгация за вас все не сделает, – объяснил владелец магазина. – Вам нужен компас, чтобы проследить, в каком направлении движется ваш объект, и карта, чтобы понять, что это значит. И к тому же сетка не скажет вам, где именно он находится, как только вы окажетесь в непосредственной близости – меньше сотни ярдов или около того. А в целом, если у вас есть карта, компас и радиопеленгатор, ваш объекту вас в кармане».

Я запасся картами чуть позже, вечером того же дня, в специализированном магазине в Ковент-Гардене. Расторопный продавец, с лицом цвета безупречного caf'e-au-lait [209] и навсегда застывшими в удивлении бровями, показал мне отдел, посвященный Франции. Там имелся более исчерпывающий ассортимент, чем мне показалось сначала, так как достававший мне до пояса прилавок скрывал еще несколько ящиков, которые можно было выдвинуть и внимательно изучить их содержимое, словно выставочные ящики в научном музее XVIII века. Таких ящиков особенно много в музее Пит-Риверс, где мой брат в свое время проводил те два часа в день, пока здание было открыто для посещения. Бартоломью разрабатывал тогда внешний вид тотемного столба – заказ от герцога Ротборо, который только-только выяснил, что благодаря некой эксцентричной выходке своего значительно более склонного к авантюрам пра-прадеда, он являлся формально племенным вождем группы индейцев-гуронов с юго-востока Канады (или, по крайней мере, мог бы им быть, если бы индейцы не вымерли к тому времени от простуды и оспы (причем история дает нам все основания предполагать, что эти болезни были переданы гуронам тем самым его предком.) Тотем этот изображает фамильное животное – оленя. Он до сих пор стоит у парадного въезда в родовое поместье Ротборо в Линкольншире и на редкость своеобразно там смотрится.

Ассортимент карт был так велик, балансировал на тонкой грани между соблазнительным и отпугивающим. Я задумался на мгновение, не купить ли мне книгу, «Мишлен 1:20000», но остановился на серии смежных карт того же масштаба, описывающих всю страну. Я логично рассудил, что хотя отдельные карты и оказываются в невыгодном положении в ветреную погоду, когда малейший порыв ветра превращает стандартное упражнение по навигации в нечто похожее на борьбу не на жизнь, а на смерть между подводным ныряльщиком и электрическим скатом, но, по крайней мере, они избавлены от ключевого недостатка – не приходится постоянно перелистывать страницы и заново определять свои координаты.

Естественно, я приложил все усилия для развития навыков, необходимых для успешного использования моего чудесного нового приборчика. Стоя после обеда у «Релэ де Пантагрюэль», я повторил процедуру, которую отрепетировал «по-настоящему» в коттедже в Норфолке, одним богатым событиями днем, когда я все утро носился по проселкам, преследуя свою цель. Моим объектом был тогда Рон, молочник, разъезжающий на своем драндулете. Я залег в ожидании на той стороне дороги, спрятавшись за большой березой, растущей около летнего дома Уилсонов, который постоянно взламывают. Затем проскользнул с той стороны, где не было окон, и прикрепил мое электронное чудо к автомобилю, с внутренней стороны шасси, пока Рон шел по дорожке, чтобы оставить новую пинту молока с серебристой крышечкой вместо тщательно отмытой пустой, которую я выставил, как это было заведено по пятницам. Потом я прошелся как ни в чем не бывало мимо возвращающегося молочника в белом халате – «Доброе утро, Рон!» – закрыл дверь, досчитал до ста, бросился обратно наружу и вскочил в мою незапертую «ауди». А затем все это головокружительное утро я шатался по окрестностям, совершая ошибки и учась на них: каждый из основных извлеченных мной уроков базировался на ошибке, которая предшествовала его формулировке. 1. Всегда останавливайся, чтобы свериться с картой, не пытайся делать это на ходу: около Фейкхама я чуть не въехал сзади в транзитный автобус, набитый пенсионерами. 2. Уверенность в общем положении объекта важнее, Чем сиюминутное знание его точного местонахождения: я застрял позади трактора с облепленными навозом колесами, пытаясь держаться слишком близко на хвосте у Рона, запаниковал и обогнал его очень неуместно на горбатом мостике с плохой видимостью, промчавшись при этом мимо побледневшего, перепуганного счастливчика велосипедиста. 3. Знайте, что как только вы подберетесь к объекту слишком близко, вам понадобится крайняя осторожность: я завернул за угол и столкнулся нос к носу с Роном в конце его маршрута в муниципальном микрорайоне неподалеку от Фейкхама, и только великое присутствие духа и сообразительность позволили мне немедленно выдать благовидное оправдание для этой второй за утро, будто бы случайной встречи.

«Приглядываю за горошком!» – воскликнул я, полагаясь на вероятность, что Рон знает расположение муниципальных посадок и что его не слишком обеспокоит ни то, что я одет неподходящим для работы в поле образом, ни то, что у меня вообще-то есть собственный сад. Десять минут спустя, когда он припарковался около «Свиньи и свистка» (знаменитого своими рисовыми пудингами ценного клиента местной молочной компании) и устало направился к задним дверям, чтобы произвести масштабную погрузку-выгрузку, я припарковался рядом, не глуша мотор, и вернул себе доказавший свою пригодность передатчик, получив в процессе урок 4, а именно: он держался крепче, чем можно было предположить, а беспружинный зажим найти сложно, вслепую шаря пальцами, жестом, до странности похожим на тот, что понадобился, чтобы затолкнуть серьги моей матери под матрас Мэри-Терезы. В Фейкхаме я пережил опасный, по-настоящему критический момент. Время растягивалось и сжималось, пока я возился с маленьким зажимом, я едва успел улизнуть, и Рон появился из-за паба в зеркале заднего вида, когда я, взвинченный до предела, заворачивал за угол.

Попрактиковавшись таким образом заранее, я стоял теперь на площадке для парковки в конце длинного, усаженного по обеим сторонам кипарисами, подъезда к ресторану, гладко забетонированного, чтобы покорить сердца мишленовских инспекторов, чье появление отличается такой же обременительной анонимностью, что и явление какого-нибудь ангела в легенде. Я достал карту и (хорошая уловка) расстелил ее на еще теплом капоте «Пежо», зафиксировав углы, твердо прижав их пальцем к кусочкам клейкой мастики многоразового использования. Рассчитав все при помощи компаса, устройства поиска радиуса и направления и карты, с более яркими цветами и менее полезными условными значками, чем у надежных карт картографического управления с масштабом 1:10000, на которых я набивал руку, я получил результат, который, могу сказать безо всякого самодовольства, меня не удивил. В окрестностях Лудана есть лесок, который некие любители искусства, действуя из лучших побуждений, наняли моего брата превратить в «парк скульптур».

Русские zakuski, польские zakaski, греческое meze, румынское mezeliuri, немецкое Abendbrot, французское hors d'oeuvres и классическое английское мясное ассорти – все эти блюда начинают играть собственную роль, будучи отлучены от оригинальных культурных контекстов (которые, особенно в своих восточноевропейских вариациях, зачастую связаны с тем, чтобы способствовать поглощению такого количества алкоголя, которым вполне можно было бы заправить танкер) и переведены на международный язык летней кухни. Не может быть лучшего способа физически ощутить, как удлинился день, чем достать одну saucisson [210] здесь, salade de tomates [211] там, огуречную райту и ломтик pissaladi`ere, [212] несколько вареных яиц, порцию ratatouille, [213] немного оливок, анчоусов, один-два сорта местного сыра, свежие сочные маленькие репки, копченую рыбу, икру proscuitto, [214] маринованные баклажаны, миску хоммоса, грибы или лук-порей `a la grecque, [215] а также все паштеты, какие имеются у местных поставщиков (можно еще взять жаренную на вертеле холодную птицу, чтобы было что погрызть), и все это сопроводить качественным сливочным маслом и хорошим хлебом, а затем запить идеально скромным местным вином. Пищеварение отзывается на тепло и обещанную праздность лета некоторым замедлением отвергая все трудные задачи, которые ставит перед ним более плотная зимняя диета. Чувствуешь необходимость привередничать, есть разборчиво, заинтриговать нёбо разнообразием лакомств и деликатесов, вместо того чтобы открыто противостоять аппетиту, как в гладиаторском поединке между ретиарием и myrmillо, размахивающим сетью обладателем страшного трезубца и тяжело вооруженным мирмидонцем – именно такое столкновение некогда особенно волновало мое юное воображение значительно больше, чем скучно-односторонняя схватка между львами и христианами (форма публичной казни, которая, как я заметил, почему-то не упоминается теоретиками наказаний, рассуждающими о сравнительных достоинствах смертельной инъекции, расстрела и электрического стула). Кто смог бы противостоять счастливой комбинации метеорологии и гастрономии, представленной холодным обедом в жаркий день? Кто отказал бы совершающим свадебное путешествие молодоженам в единственном пикнике в парке, где они могли бы прогуливаться между творениями природы и творениями человеческими, рука об руку, в поддень, в Бретани, в Именно в то время, когда работы моего брата приобрели более абстрактное, праздничное и пантеистическое звучание, он и приступил к созданию парка скульптур Я помню, как однажды поддразнивал его по поводу этого рискованного начинания. Это было в суете восточного Лондона, над останками «индийской» еды, которую жившая с ним тогда любовница купила в их любимой местной забегаловке-карри, совершенно непостижимым образом заменив на барашка вандалу барашка дхансак, которого я на самом деле заказал. Как я заметил тогда, «вандалу» звучит совсем иначе, чем «дхансак», даже если разговариваешь с исключительным дураком.

– Твое стремительное социальное падение не может не тревожить твоих доброжелателей, – сказал я брату. – Ты начинал как художник, затем стал скульптором, а теперь, по существу, что-то вроде садовника. Что ты будешь делать дальше, Барри? Подметать улицы? Мыть туалеты? Займешься журналистикой?

– Наверное, я становлюсь чувствительным, – признал Бартоломью. – Меня больше, чем раньше, интересует красота и меньше интересует сила. Сила воображения, tour de force. [216] Вода, камни, деревья, солнечный свет. Передай соус.

– Не придуривайся, – сказала ему Элис (Алекс? Алисия?), которая была не в настроении.

Прошло время, и я отправился на открытие парка, которому (как-никак это Франция) предшествовал обед на свежем воздухе. Мероприятие проходило центральной поляне леса, погода только-только «установилась». Спонсоры проекта потчевали всяческих видных деятелей мира искусства и ряд местных сановников. Меню было благоразумно неинтересным – паштет из жаворонков, бараньи отбивные bourdaines (яблоки, начиненные джемом из местного гибрида персика и абрикоса, названного alberge de Tours [217] ). Я прибыл туда отчасти с целью поглумиться над проектом Бартоломью, отчасти – чтобы исследовать местные деликатесы окрестностей Сомюр, особенно andouillette [218] из угря и лошадиного желудка, так как andouillette – это моя любимая требуха. Ее, кстати, считал абсолютно несъедобной мой брат, который решил, что она «сильно воняет». Тогда как, естественно, сильный запах есть часть смысла – в меньшей степени буквальная вонь, и в большей – волнующее ощущения запаха, осознание, приходящее при поедании требухи, более чем когда-либо, что ты ешь, помещая внутрь своего желудка плоть мертвого животного, такого же, как и ты.

Богатый баварец в шелковом костюме с темно-серым тканым узором произнес речь, состоявшую из слегка прикрытого хвастовства своим собственным богатством, щедростью и дальновидностью в качестве покровителя искусств пополам с разными невероятными заявлениями относительно работ моего брата. Художественный критик, француженка с (как показали мимолетнейшие предыдущие встречи) действительно поразительнымзапахом изо рта, тяжело и неуклюже поднялась с земли и разразилась ерундой о том, что Бартоломью будто бы «балансирует на грани между различными направлениями искусства». Мэр Шинона, который, похоже, не слишком готовился к этому случаю, призвал присутствующих его переизбрать. А затем началась экскурсия по парку, именитым гостям было разрешено рассеяться и побродить где вздумается. Некоторые из них, пообедав не слишком мудро, зато слишком плотно, воспользовались случаем, чтобы отыскать тихий уголок и вздремнуть для восстановления сил. И конечно же, не обошлось без скандала по поводу le parc qui n'existe pas, [219] как выразилась одна из ежедневных газет, так как смыслом проекта моего брата была интеграция небольшого количества каменных изваяний в обычный лесной пейзаж таким образом, чтобы они при этом не производили впечатления сознательных «произведений искусства» – валун здесь, кучка камней там, скамейка или столик для пикника где-то еще. Эффект этот называли японским – как это ни смешно, учитывая любимое выражение Бартоломью «Чем меньше, тем хуже». (Он почти никогда не выражал мыслей или мнений о более отвлеченных проблемах эстетики, что, наверное, и к лучшему, потому что когда брат изредка все-таки это делал, то оказывался в настроении, какое замечал за собой Флобер, когда разговор заходил о литературе: он чувствовал себя, как бывший заключенный, в присутствии которого обсуждается тюремная реформа. Бартоломью был сравнительно груб, раздражающе прямолинеен, высокомерен в своей уверенности, что ему дескать, лучше знать, настолько то или иное могло вызывать сильное негодование. «Большая часть того, что люди говорят об искусстве, – чушь собачья», – сказал он мне однажды, посмотрев телевизионную программу, посвященную его работам. Я сам, не имея в распоряжении телевизора, просмотрел лишь документальную хронику в присутствии ее объекта, в его мастерской в Лейтонстоне, ультрамодно-немодном районе, где Бартоломью работал и где поэтому, в дополнение или в результате размышлений, жестом таким же маргинальным, как акт постановки подписи под картиной, он жил. «В искусстве задается три вопроса: Кто я? А ты кто? И что здесь, черт меня подери, происходит?»)

Я не собирался посещать парк в тот день. Я ничего не планировал делать, разве поколесить по округе безо всякой цели. После обеда я хотел нанести давно предполагаемый визит в Сейи, где имеются великолепный ch^ateau [220] и улица очаровательных домиков, вырубленных в скале. Кстати, всего в нескольких милях оттуда родился Франсуа Рабле, один из величайших «вкладывателей» в литературе. (Моя соратница, когда я настоял на том, чтобы она дала точное определение или указала разницу между модернизмом и постмодернизмом, сказала: «Модернизм стремится понять, сколько ты можешь безнаказанно оставить за кадром. Постмодернизм стремится понять, сколько ты можешь безнаказанно вложить в свое произведение».) Я надеялся также, что у меня будет время заглянуть в аббатство Фонтевро. Это было любимое аббатство династии Плантагенетов, которые значительно достроили его, превратив в немалое скопление зданий (пять на сегодняшний день), где нашли последний приют король Генрих II, его жена Элеонора и их головорез сын Ричард Coeur de Lion. [221] В Фонтевро также хранятся сердца короля Иоанна, этого гадкого утенка, которому мы обязаны существованием Великой хартии вольностей, и добренького Генриха III, его так мало похожего на отца сына. Хотя, признаться, сообщение о том, что чье-то тело похоронено в одном месте, а сердце – в другом, всегда вызывает у меня в голове не благородную мысль о заслуженном отдыхе от тяжких трудов, но картину отвратительного посмертного потрошения. (В чем, например, они перевозят это сердце? Кто его вырезает?) Плантагенеты всегда были моей любимой английской королевской династией: не такие тупые, как все эти угрюмые англосаксонские военные вожди, которые им предшествовали, менее склонные к братоубийству, чем Йоркисты и Ланкастериане, не такие ненадежные и обуреваемые манией величия, как непростительно валлийские Тюдоры, не такие глупые, как Стюарты и не настолько немцы, насколько остальные, все те кто правил после них, – дом Саксен-Кобург-Гота я тоже имею в виду. Элеонора, должно быть, была штучка еще та – трижды похищаемая до свадьбы безумно влюбленными поклонниками, первый из которых был(а) брат ее будущего мужа и(б) на двенадцать лет младше нее; она провела вторую половину жизни, настраивая своих сыновей} Иоанна Безземельного и Ричарда Coeur de Lion, против их отца. Я всегда думал, что она немного похожа на мою мать, только с более высоким IQ и более продолжительным объемом внимания. Элеонора была разведена – бывшая жена французского короля – и принесла с собой в качестве приданого земли Пуату, Сэнторж, Лимузин и Гасконь, что придает перспективу маленькому поместью, Которое я унаследовал после смерти моих родителей.

До этого, впрочем, я ненадолго заглянул в Шинон, на родину одного из моих любимых вин, которое делают из терпкого, выразительного, волокнист того «Каберне Франк», способного казаться игриво-фруктовым в одном настроении и мрачным и даже чуть отталкивающим – в другом, но не особенно стремящегося достигать вершин или опускаться в бездны (чувственных ощущений, предвкушений), которые более благородные и честолюбивые вина включают в свою палитру – вино, похожее, скажем, на озеро, впадающее в самые разные настроения в зависимости от игры света, ветра и плеска маленьких быстрых волн, способное утопить ежегодно одного-двух рыбаков, но никогда не отклоняющееся от своей определяющей озерности.