Чтение онлайн

Бабуля замирает с фотографией в руках. Я тянусь к ней, беру снимок. Это ее первый муж.

– Ретт Батлер, да, бабушка?

– Да. Удивительно, до чего я была молодая.

Прежде чем очередная мысль успевает оформиться в моей голове, бабуля продолжает:

– Взгляни на этот снимок.

Повинуюсь.

– Вот я, вот твой дедушка, вот твоя мама.

– Вау!

Все трое кажутся очень счастливыми. А я не привыкла видеть мать счастливой.

– Смотри, как вы с мамой похожи.

– По-моему, я похожа на тебя.

Бабуля обнимает меня и шепчет:

– Если ты так считаешь, значит, так оно и есть.

На самом деле я не похожа на бабулю. Мне до нее далеко, такая она очаровательная. А с матерью мы и правда одно лицо. Увы, как раз на нее мне походить не хочется. И такой, как она, быть не хочется. В детстве я мечтала, чтобы бабуля каким-нибудь чудом оказалась моей настоящей мамой. С тех пор немногое изменилось. Бабуля стремится сблизить меня с матерью, примирить с ее образом жизни – но я-то знаю: втайне она очень дорожит нашими отношениями. Не уверена, что была бы так близка с бабушкой, если бы моя мать чаще появлялась в кадре.

Неприятно подходить к зеркалу, когда оттуда глядит моя мать. Я унаследовала ее скверные качества, например, неспособность задерживаться на одном месте, вечную тягу бежать при первых признаках проблем. Ох, этот ее эскапизм! Иногда мне кажется, я такая же. Постоянно подавляю желание пуститься наутек. Взять хотя бы приезд в Хэмптонс – что это, если не бегство? Жизнь в Нью-Йорке чуточку осложнилась – и я мигом сдернула в безопасное место, к бабуле под крылышко.

Как бы мне хотелось быть похожей на бабулю! Она никогда не ставит оценок моим поступкам. Она принимает меня полностью, безоговорочно. В то время как мать держит в уме некий идеал, а я, хоть режь, в контуры не вписываюсь – к ее великой досаде. Ей вообще трудно угодить. Маме всюду скучно, всюду одни обыватели. А я все детство мечтала не выделяться. Не отличаться от товарищей по школе. Но где там – Грэй Гудман выше обыденности.

Жестокая была шутка – определить меня в частную школу Верхнего Ист-Сайда и ждать оригинальности мышления и поступков, этих проявлений нонконформизма. В итоге я превратилась в изгоя, жаждущего вписаться в коллектив; не уверена, что полностью изжила это чувство.

Бабуля, напротив, признает важность житейских мелочей. Понимает, зачем девочке джинсы «как у всех» или почему надо непременно получить наряду с остальными одноклассницами приглашение на пижамную вечеринку. Бабуля не видит греха в обыденности. Считает, что можно быть обычным человеком и самой себе создавать праздник. Именно этим она и занимается. Рядовой домашний обед для нас двоих превращает в целое событие.

– Жизнь дает достаточно поводов для слез, – говорит бабуля. – Поэтому необходимо отмечать счастливые периоды.

Хотелось бы и мне это уметь. Но я не умею; даже не представляю, с какого конца взяться.

Я не просто росла без отца – я его в глаза не видела.

Как объяснила мать – причем не дожидаясь, когда я достигну подходящего возраста, – мой отец не хотел детей. Приятель матери, когда она решила родить, он согласился поспособствовать при условии, что не появится в моей жизни, что останется моим отцом только биологически, но не фактически. К какой категории принадлежали их отношения? Отец был репортером в «Вашингтон пост», они часто работали на одном задании. Годами я упрашивала маму рассказать, как они познакомились. Мне хотелось романтизировать эту историю, выжать из нее как можно больше. Но нет, с моей матерью этот номер не проходил. «Он был мне приятелем, только и всего», – отвечала она, даром что видела, как жажду я волшебства, а местами и мелодрамы.

Больше я не сержусь на мать. По крайней мере, не так, как раньше. В детстве я тайком бегала в библиотеку, с помощью микрофиши прочесывала старые выпуски «Вашингтон пост» – искала строки, написанные отцом. Скрытая стопками газет, я до мельчайших деталей продумывала душещипательные истории. Отец, воображала я, после моего появления на свет кардинально пересмотрел собственные взгляды на отцовство, но, увы, был заслан писать репортажи в отдаленную и опасную страну. На все мое детство. Я мысленно клялась, что не упрекну отца, когда он приедет ко мне, – я побегу навстречу, обниму его и скажу: все хорошо, папа, потому что мы снова – семья.

Фантазии грели душу по вечерам, с ними я слаще засыпала. Однажды на школьной экскурсии в Бронксский зоопарк я буквально увидела отца, спускающегося ко мне с Тигровой горы, – он решил воспитывать, защищать и любить меня. В другой раз, в Бруклинском Аквариуме, я воображала (не смущаясь присутствием подружки), как внезапно появляется мой отец и ведет нас обеих на променад Ригельмана – гулять, есть хот-доги и кататься на «Циклоне» [6] .

Теперь подобные фантазии меня не посещают. Я давно выросла и поняла: каждый принимает в жизни множество решений, правильных и неправильных. Мой отец тоже принял решение.

Однако до сих пор меня греет мысль, что он раскаивается.

Сегодня Рауль везет нас дегустировать вино, даром что бабуля вряд ли одобрила бы формулировку. Получается, Рауль пригласил нас на дегустацию – в то время как он просто сидит за рулем автомобиля, в котором мы с бабулей едем наслаждаться тонкими винами. Да, согласна, второй вариант звучит гораздо лучше.

– Здесь присутствуют ягодно-древесные нотки, – констатирует бабуля, поднося ко рту бокал с пино нуар.

Бабуля умеет дегустировать вино. Сначала нужно взять немного вина в рот и подержать, не глотая, затем чуть приоткрыть рот и вдохнуть воздуха, чтобы аэрировать вино. А в финале, когда насладитесь вкусом, – выплюнуть в специальное ведерко. По-моему, смысл дегустации – в том, чтобы напиться; я не сплевываю вино. Бабуля тоже его глотает, но по другой причине. Она уверена, что леди не плюют.

– Ягодно-древесные нотки, – повторяет сомелье. – Отличное вино.

Бабуля ему явно приглянулась. Едва мы переступили порог, сомелье заявил, что не может определить ее акцент. Бабуля раскрыла свое французское происхождение и этим совершенно его очаровала. Он, оказывается, четыре года провел во Франции – вина изучал. Стоило ему похвастаться этим фактом, как бабуля усилила свой акцент, а мне шепнула: «Маленькие женские штучки! Слушай и учись».

– Превосходное вино, – поет бабуля. – Ханна, как ты считаешь?

– Хорошее.

На секунду возникает ощущение, что язык заплетается; но нет, показалось. Беру очередной кусочек выдержанного бри, заедаю калорийным мультизерновым крекером – во-первых, потому что бри и крекер отлично дополняют друг друга, во-вторых, чтобы не захмелеть и не опозорить бабулю на весь Саутгемптон.

Ни ягодами, ни древесиной вино не пахнет. Оно пахнет вином.

– Этого вина мы тоже возьмем. Сделайте одолжение, друг мой, распорядитесь отнести ящик в авто, – мурлычет бабуля, к вящему удовольствию сомелье.

Взгляд у него становится масленым – то ли реагирует на бабулины заигрывания, то ли радуется, что впарил еще энное количество бутылок. Мы купили целых три ящика.

Сомелье откупоривает очередную бутылку.

– Не желаете отведать десертного вина?

Порядок слов – вопросительный, интонация – утвердительная. Вино откупорено – хочешь не хочешь, а дегустировать (и покупать) придется.

– Обожаю сладкие вина, – сообщает бабуля. – Я ведь выросла в Эльзасе, можно сказать, впитала рислинг с молоком матери.