Чтение онлайн

– Вытри рожу. Сейчас на рубашку упадет.

– А что там? Где? – взял салфетку и застыл в ожидании Голов. А на меня дыхнул таким мощным духом от начинки самсы, что у меня от голода почти закружилась голова.

– Лук на бороде. Слева.

И Голов вытер справа. А поскольку он не переставал жевать, то лук сделал еще одно поползновение и упал на воротник рубашки, как я и мечтал. Нездоровое удовлетворение разлилось по моему телу.

– Опоздал, – сказал я с напускным сочувствием.

– Ну вот. Опять, – Голов все время ронял на себя еду и всегда жирную.

Он схватил солонку и высыпал на место падения лука тонну соли.

– Абсорбенты, абсорбенты…– бубнил он, высыпая соль.

В эту минуту принесли суп и плов. Я отобрал у Голова плов. И простил Голова.

Мы сидели в рекреации, совершенно одни, и делали вид, что работаем. Точнее, я делал вид, а Голов мне помогал. Пятно от жирного лука на его рубашке исчезло совсем. У него был абсолютный талант по приведению в порядок своих испачканных жирной едой частей одежды.

Я допросил всех ничего не значащих свидетелей; это только звучит солидно – «свидетель», просто другого статуса в уголовном процессе для всех, кого зачем-то надо допросить, не существует. И все. Делать было абсолютно нечего. Опера из округа разъехались разнюхивать, подглядывать и трясти агентуру по поводу сегодняшнего убийства. И я уже был в предвкушении: чего они там на завтра принесут.

Братва наверняка сама активно обсуждает произошедшее, а там агентуры – навалом. Сейчас версий будет, и одна другой краше.

Сева бегает по району в поисках учителя физкультуры и его машины. Хотя не факт, что бывший коллега сторожа имеет отношение к убийству, но больше у нас все равно ничего нет.

Есть еще вторая машина. Точнее отпечаток ее протектора с характерным дефектом. Сход-развал на правую сторону «подъел» шину. И одна шина – предположительно, правая передняя – «подъедена» с двух сторон. Но это все на уровне предположений и случайностей. И машина, может быть, стояла там случайно. И протектор не «подъеден», а просто забит рисунок грязью. На эти все идентификации по шинам полагаться лучше не очень. Другое дело –отпечаток ладони на обойме, обойма в пистолете, а пистолет в кармане злодея или хотя бы в бардачке его машины. Это нормальное такое доказательство. Жить можно, но на свободе нет. Но если мы раскроем такое серьезное убийство из-за того, что братва припарковала тачки на грязной октябрьской обочине, а не на асфальте, это будет круто. А значит, не будет никогда.

Гоша и стажер уехали на Петровку доложиться. Там все были взволнованы таким качественным убийством такого человека. Значит, скоро и до наших дойдет, но уже после выходных, к сожалению.

Парни обещали вернуться. Это у них запросто. Гоше просто некуда идти, у него после разводов даже своего дивана не осталось. Все лето жил на даче. А как похолодало, живет где придется. Говорят, даже комнату в общежитии просил, но кто даст комнату уроженцу города Москвы? Сейчас помыкается – и попросится к матери. Она очень крутая женщина, но тяжеляк. И Гоша тянул изо всех сил, и поэтому всегда возвращался поработать. А стажер еще не наработался. И тоже вернется с Гошей. Вообще, с ним нарушен порядок вещей из-за того, что стажер – хороший парень, но блатной. Надо было ему пару лет нажраться работы в розыске на «земле». А потом уже перейти на Петры. Тогда бы он не хотел по пятницам возвращаться на территорию. А он из школы милиции сразу уехал во второй отдел. И поэтому все время болезненно хотел работать.

Голов сидел в позе переваривания. Это он сам так называл позу на стуле с расслабленным животом и согнутой в полукруг спиной. И вычитывал обвинительное заключение по какому-то делу. Наш зам очень любил ставить на вид за грамматические ошибки. А Голов страшно этого стеснялся и поэтому по пять раз себя проверял. Если он находил ошибку, то обреченно вздыхал, исправлял ручкой ошибку, делал пометку на полях и продолжал чтение. Если честно, так делал один Голов. Нам запретили портить бумагу. Денег тогда в государстве не было ни на что, даже на бумагу, и недавно мы получили указание из генеральной прокуратуры печатать обвинительные заключения с нулевым межстрочным интервалом. Даже так. И вычитывание уже напечатанных документов было недопустимой роскошью.

Я сидел и думал о том, что у нас есть. И ничего не находил. Есть только машины. Если их установим, то сдвинемся. Но могли просто заехать помянуть кого-нибудь из своей банды. Физкультурник мог зайти к старому собутыльнику выпить. Еще неплохо было бы понять, что вообще делал такой серьезный преступник на кладбище ночью. Но не понималось. В общем, ничего у нас конкретного не было.

На самом деле, следователю невыгодно, чтобы дело было раскрыто. От нераскрытых дел забот никаких. Допросил свидетелей. Назначил экспертизы, дождался экспертизы и приостановил. А когда появляется фигурант, начинается.

У нас был не очень большой район. А были совершенно неуправляемые районы. В основном «спальники», где в одном квартале проживало столько, сколько в некоторых городах. В центре, где люди живут нечасто и в невысоких домах, работать было проще всего. А убийства – в основном заказные, и поэтому не раскрываются. Но что тогда творилось в «спальниках» – не передать. А штатное расписание осталось еще советское, когда убийств было в пять раз меньше.

А вот как раз с раскрытием в спальниках было неплохо, потому что в основном «бытовуха», по пьяни: где убил, там и заснул. Я шел как-то по улице около прокуратуры города и практически наступил на своего однокашника. Я его тупо не узнал. Пять лет проучился с ним на одном курсе и не узнал. Это был не человек. Он была тень.

– Леха, привет… Как дела?

– Привет… Какие дела? За мной 23 арестованных…

Я охренел. 23 человека в следственном изоляторе по твоим делам – это как жить?

Когда на учебе в «Сербского» нам показали бабушку, которая зарезала соседку и была признана невменяемой, следователи из регионов читали дело и возмущались низким уровнем следствия в Москве. Прям возмущались. А дело было именно этого моего однокашника. Я попытался заступиться и рассказать, что за этим следователем 23 арестованных. И он сделал все, что мог. Мне просто не поверили. 23 арестованных за одним следователем – такого просто не может быть. А они были.

Еще я понимал, что надо пойти позвонить заму по следствию. Два его следователя пропали и молчат. Но надо было еще подождать. 16.00. Нельзя так рано звонить. А то еще выдернет в прокуратуру поговорить ни о чем. Позвоню, как порядочный, в 16.40. Зама уже будет ждать жена, и он не захочет подставляться, ожидая двух своих следователей. Тем более что они просто горят на работе в пятницу вечером.

Голов неприятно рыгнул и сказал:

– Мне один врач говорил, что, если плохо переваривается, надо немного сладкого. Поджелудочная включится и выбросит ферменты.

Наверное, я посмотрел на него слишком тупым и безразличным к питанию взглядом. И Голов добавил почти трогательно:

– Ну чтобы протолкнуть. Понимаешь?

– Иди попроси у кого-нибудь. В отделе по несовершеннолетним: у девочек всегда есть к чаю, говорят.

Голов безропотно встал. Но в дверях задержался.

– А тебе не надо? Катю проведать.

– А причем тут Катя?

– Ну так… Она к тебе явно неровно дышит.

Мне стало неловко. Еще выражение такое вульгарное – «неровно дышит»! Я собрался и предельно хладнокровно сказал:

– Глупости не говори, – но, по-моему, мой голос выдал мою неловкость, приподняв немного высоту тона.

– Ну и зря. Почему я не нравлюсь Кате? Я бы сразу женился. Но я хорошим девчонкам не нравлюсь. Не знаю почему, – Голов искренне расстроился.

– Потому, что ты все время жрешь и воняешь все время едой, а женщины хотят внимания. Откуда у тебя внимание? – поддержал я товарища.

– Да, – согласился Голов, – я болен. Мне нужен врач. Я болен и одинок. Но я тоже хочу нравиться Кате, – надулся на жизнь Голов.