Чтение онлайн

Кот Калач стремглав дунул в кусты, а Иван Васильевич улыбнулся: наша ведь вышла победа! Наша!

Он готовил ужин, чаевничал и все слышал, как гуляет у Касмановых свадьба. Но уж не гудели более постылыми словами громкоговорители. Общество, не стесняя себя, пело что-то знакомое и родное:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит —

То мое сердечко стонет,

Как осенний лист дрожит…

Вскоре он, однако, совсем перестал прислушиваться. Пережитое, — по преимуществу из давешнего сонного видения, — обрушилось на него таким собранием мыслей и раздумий, что сердце зашлось болью, а душа — тягостным томлением. И во сне не было ему покоя: он метался в постели и что-то вскрикивал, так что приткнувшийся в ногах Калач то и дело вздрагивал и тревожно поводил из стороны в сторону треугольниками ушей…

Под утро Иван Васильевич проснулся и прошептал в сторону невидимого в темноте портрета Анастасии Романовны: "Я сумею, не смотри, что выстарился. Сдюжу. Ты подумай-ка только: каково в мои-то годы, да под вопросом жить?"

Апрель 2004 г.

  Шапырдык

(рассказ)

Заплати долги твои, а что останется,

тем будешь жить с сыновьями твоими

(4 Цар. 4, 7)

Ночью Семену Никифоровичу приснилась больница в окрестностях Кизыл-Кая и давно забытое, заплывшее бараньем жиром, лицо врача Расима Газанфаровича. Тот самый, тридцатилетней давности, ужас опять обездвижил, пришпилил к постели, и Семен Никифорович лишь безпомощно наблюдал, как раздутый, словно одетый в желтый скафандр, Расим Газанфарович не спеша мыл в пиале с чаем любимый скальпель, нацеливая свои щелевидные глазные амбразуры на его, Семена Никифоровича, беззащитный живот…

Семен Никифорович наверное вскрикнул, потому как рядом заворчала спросонья жена:

— Спи, чего расшумелся?

— Да приснилось невесть что, — прошептал Семен Никифорович, — Представляешь…

— Потом, — раздраженно оборвала жена, — утром расскажешь, спи.

Заснуть Семену Никифоровичу не удалось. Он ворочался, кряхтел, пытаясь припомнить как зовут врача, к которому сегодня идти на прием. "Да нет же, нет! — мысленно отмахивался он от страшных предположений. — Откуда он здесь? Столько лет уж прошло. Он, поди, Туркменбаши лечит… Ну да, будет Туркменбаши у такого пользоваться. Такого!". Наплывали недобрые воспоминания молодых лет. Жуткие воспоминания… Середина семидесятых… Туркмения... на пропыленной центральной площади забытого Богом Кизыл-Кая большой портрет вождя-основоположника с тюбетейкой в руке и хитрым туркменским прищуром в бородку… стройотряд… жара… тупые морды овец… пропахший красным перцем гарын из вяленой баранины… синие мухи… Наконец нестерпимая боль в животе… больница на две палаты, полупустая — в ней лишь два аксакала, высохшие как год не евшие дромедары[1], молчаливые до немоты, до подозрения в ампутации языков…

— Ничего, у нас теперь врач, настоящий с дипломом, — успокаивала пожилая медсестра тетя Паша, — Расим Газанфарович, неделю как приехал. А раньше совсем беда была. Никто в больницу не шел, разве что в Красноводск. Аппендицит-то твой ему удалить — что барана зарезать. Чепухенция.

Тетя Паша русская, в начале пятидесятых агитветрами занесло ее сюда аж с брянщины. Был и почти что муж, но накануне свадьбы, подчинившись призывно-завораживающему зову верблюдов, откочевал куда-то в пустыню. Она осталась. Теперь вот при больнице. А Расим Газанфарович… Ох уж этот Расим Газанфарович — молодой, но уже толстый как тюлень. Хотя, какой тут тюлень? Скорее — откормленный на кокмач баран.

Расим Газанфарович ощупывал у больного живот, цокал языком, и, утирая набегающий на глаза густой, как бульон догрома-чорба, пот, пялился в книгу. Учебник? От коликов, но еще более от дурных предчувствий, Семен испуганно сжимался, представляя какая она, смерть, в неполных двадцать годков? Расим Газанфарович напрягал мозги, говорил что-то по-туркменски, потом по-русски, но тоже непонятно. И Семен думал: о том, что не оставил завещания (впрочем в его-то годы? кому и что?) и еще о том, за сколько мог этот молодой туркменский эскулап купить себе диплом? Расим Газанфарович стиснул в кулаке висящий на груди в распахе халата треугольный амулет, так что пальцы побелели и наконец что-то решил. "Носящий дагдан[2] не споткнется, — пробормотал на вполне внятном русском, — а споткнется — не упадет". Он отдал тете Паши распоряжение — по-русски, но опять невразумительно. Однако Семен понял и без слов: будет резать! Уже на операционном столе он вспомнил анекдот про Маресьева, — как прыгали вокруг того врачи и пели "давайте, давайте отрежем ему ноги!", — вспомнил и чуть не заплакал. "Не надо", — прошептал почти беззвучно, но осекся, поймав на себе задумчивые взгляды двух молчаливых аксакалов, невесть зачем припершихся в операционную. Расим Газанфарович видно в силу обычаев не смел их вытурить. "А может они будут ассистировать?" — опять ужаснулся Семен. Но те стояли вполне безучастно, рассматривая теперь как старательно моет руки Расим Газанфарович. Тот уже сменил ватный халат на медицинский и полосатую тюбетейку — на белоснежную, как видно тоже медицинскую. А руки мыл долго. В ведре, из которого поливала тетя Паша, вода уже кончалась, а он все тер и тер ладошку о ладошку… И вдруг плюнул, истерично, как бешеный верблюд, что-то заорал, оттолкнул тетю Пашу и кинулся к телефону. Нервно, срываясь пальцем с диска, набирал номер, долго, то на просительных тонах, то срываясь на крик, что-то объяснял невидимому собеседнику и все время кивал в сторону Семена, безумно уставшего от ожидания и боли… Наконец Расим Газанфарович выдохся, обмяк и, выслушав напоследок наверное что-то весьма нелицеприятное, кажется еще больше пожелтел лицом. Опустил трубку и безучастно махнул рукой: ладно, мол. Тетя Паша засуетилась, раскладывая на столике хирургический инструментарий, а Семен приготовился к самому худшему…

Поздно вечером, когда отошла местная заморозка, Семена крючило от жуткой боли: успокоительные уколы совсем не помогали. Тетя Паша сидела у постели сложив на коленях натруженные извитые синими венами руки. Говорила спокойно и мерно, словно убаюкивала:

— Завтра жарко будет, вон лягушки в арыках не угомонятся никак. В рубашке ты родился, вовремя Расим Газанфарович флегмонозу твою удалил, еще бы чуть-чуть… А осень-то у нас нынче урожайная выйдет, виноград-то, посмотри, как блестит… Ничего, дело молодое, через три дня вставать начнешь, еще и дыньки нашей поешь… И Расима Газанфаровича с удачным почином, а то боялся — практикант, мол. Все получилось, это ж — как барана резать. Вот обгуркается, глядишь, и у нас останется. Точно останется, да и как же мы без врача?

Между вспышками боли, которые раскаленными точками промеж коротеньких успокоительных тире проскакивали через перекопанную хирургическим железом внутренность, Семен неловко ворочал грузными мыслями: "Без диплома… у, зараза… совсем зарезал… убью..."

Утром пришел Расим Газанфарович, долго желтел над кроватью, жмурился и самодовольно улыбался: "хорош урус": Спрашивал что-то про живот и самочувствие, но Семен больше молчал и презрительным взглядом отталкивал от себя эту масленичную гору в полосатой тюбетейке…

"Чуть не сдох под ножом мясника", — думал Семен, ковыляя в уборную. Эта мысль доводила его до отчаяния, заставляла снова и снова возвращаться на операционный стол и переживать все заново. "Хватит, живой ведь!" — гнал он от себя дурь, но куда там? Лишь тетя Паша грела и успокаивала своим присутствием. Кутала зачем-то в большой пестрый платок.

— Это мой шапырдык, — объяснила, — перед свадьбой жених мне подарил, в нем особая сила.

Семен дулся, чувствовал как лопаются внутри дурные пузыри и обдают мозги брызгами ядовитых слов; переполнялся ими и наконец не выдержал:

— Зачем врала, что с дипломом? Как же так? Пришел толстый человек без всякого диплома, взял нож и стал резать, меня живого резать? А ели бы я умер?

— Так ведь не умер, — вздохнула тетя Паша, — а как не стал бы резать, то кто знает? До Красноводска куда ж тебе дотерпеть? У нас и машины-то нет, райком забрал. А диплом может быть у него и есть. Я ведь откуда могу знать, простая баба? Какой-то временный точно есть, а потом и настоящий дадут, как учебу закончит.

— Временный! — передразнил Семен. — Убиваете людей. Вот в суд на вас подам.

Тетя Паша покачала головой и оправила лежащий у него на плечах платок.

— Ты шапырдык-то мой не снимай, он большой целебной силы. Возьми его насовсем, в подарок — память тебе будет и здоровье…

Через неделю Семен выписался и уехал домой, оставив в Кизыл-Кая пропыленный, умученный жарой и приторно-сладким дынным соком, стройотряд. Уехал, наперед наказав себе никогда более не вспоминать ни о медицинской тюбетейке желтого эскулапа, ни о своем разверзнутом испуганном чреве, ни о молчаливых аксакалах, читавших ночами ломкие от ветхости страницы таинственного манускрипта "Муигнил мюрт"[3]…

Утром жена успокоила:

— Да какой там Расим Газанфарович? Я ж тебе сто раз говорила: Афер Абдулраззар-Оглы, мануальный терапевт из Москвы. Самый известный костоправ. Все хвори у людей от позвоночника. Вот выправит тебе позвонки, разом помолодеешь. Да и в твоем ли возрасте врачей бояться? Болезней надо бояться, а не врачей.

— А диплом у него есть? — пытался выяснить Семен Никифорович. — Спросить бы надо.

— А вот и спроси! — жена уперла руки в бока и зло сверкнула глазами. — Спроси! Разом вылетишь. Будет тебе от ворот поворот. Разве ж можно из Москвы, да без диплома?