Чтение онлайн

Гораздо более трагической является история страсти Диармайда и Грайнне, с кем был обручен Фионн. Грайнне наложила на Диармайда запрет, и он не мог сбежать с нею, чтобы не нарушить его, но они сбежали, и в течение многих дней их преследовал Фионн, который наконец настиг их, но фианы вынудили Фионна простить влюбленного героя. Тем временем Фионн ждал случая отомстить. Зная, что одним из наложенных на Диармайда магических запретов был запрет никогда не охотиться на дикого кабана, он пригласил его на охоту на кабана Гулбана. Диармайд убил его, и тогда Фионн предложил ему измерить его длину своей ногой. Щетина проткнула тому пятку, и он упал в мучениях, умоляя Фионна принести ему воду в руках, поскольку, если бы тот сделал это, то исцелил бы его. Фионн принес воды, но позволил ей вытечь из рук. Храбрая душа Диармайда скончалась, и на характер Фионна навсегда легло страшное пятно.

Другие истории рассказывают о том, как несколько фианов были тайно похищены и увезены в Землю за Морями, как позже они были спасены, как Диармайд отправился в Землю под Волнами и как Фионн и его люди были окружены в Волшебном Дворце. Более важными были те истории, которые рассказывают о конце фианов. Это, согласно летописцам, стало результатом их поборов и чрезмерных запросов. Жена Фионна, мудрая женщина, говорила ему, чтобы он никогда не пил из рога, но однажды, мучимый жаждой, он пришел к источнику, забыл про это табу и таким образом приблизил конец. Он столкнулся с сыновьями Уиргренна, которых он убил, и в битве с ними он пал. Вскоре после этого было несколько битв, кульминацией которых стало сражение при Габхре, в котором все, кроме нескольких фианов, погибли. Среди оставшихся в живых были Ойсин и Каойлте, которые дожили до пришествия святого Патрика. Каойлте остался на земле, а Ойсин, чья мать была из народа сидхе, отправился на какое-то время в волшебную страну, а по возвращении присоединился к святому Патрику. Но другая версия дается в поэме Майкла Комина (XVIII век), несомненно основанной на популярных историях. Ойсин встретил королеву Тир на н-Ог и отправился с нею в волшебную страну, где время проходило как сон, пока однажды он не наступил на камень, которого не должен был касаться. Он увидел свою родную землю, и его сердце наполнилось тоской по родине. Королева пыталась отговаривать его, но тщетно. Тогда она дала ему лошадь, предупредив его, что он не должен ставить ногу на ирландскую землю. Он прибыл в Ирландию и обнаружил, что все изменилось. Какие-то маленькие люди тщетно пытались поднять большой камень и попросили незнакомца помочь им. Он спрыгнул с лошади и резко сбросил камень с места. Но когда он обернулся, то увидел, что лошадь умчалась, а он превратился в дряхлого старика. Вскоре после этого он встретил святого Патрика и рассказал ему эту историю.

Большинство историй, сохранившихся в манускриптах XII–XV веков, в сущности, дошли до нас из отдаленной древности, подобно звездам, пульсирующим ясным светом из скрытых глубин космоса. Многие из них существуют как популярные истории, часто дикие и сверхъестественные по форме, в то время как некоторые народные сказки не имеют никаких литературных параллелей. Часть народных сказок с включением фианов как героев имеет множество европейских параллелей. Но вполне вероятно, что, как и в случае с циклом о Кухулине, народные версии могут лучше отражать первоначальные формы саги, чем округленные и отполированные литературные версии. Независимо от того, кем фианы были по происхождению – богами, мифическими героями или реальными персонажами, – вероятно, короткая сага о Хелден возникла в древние времена. Она постепенно расширилась и обогатилась новыми историями, и существующие сказочные предания свободно использовались, и герои сказок стали героями саги. Затем пришло время, когда многие из сказаний были записаны и позже приспособлены к событиям ирландской истории, их герои стали воинами определенного исторического периода или, возможно, были связаны с такими воинами. Но эти герои принадлежали вечному миру, чьи края – «берег старого романа», и это было так, как будто эти герои жили не в какую-то определенную эпоху, а существовали всегда, в течение всего периода существования человечества.

Древнейшее свидетельство отношения церковного мира к этим героям обнаруживается в «Агалламх на Сенорах», или «Беседах Древних». Возможно, оно было составлено в XIII веке, и его автор знал множество легенд о Фионне. Используя традицию, согласно которой Каойлте и Ойсин встретили святого Патрика, он связывает Каойлте со многими историями, обычно соединенными с каким-нибудь топонимом фианского происхождения. Святой и его последователи удивляются огромной высоте фианов, но Патрик окропляет их святой водой, и демоны покидают их. В каждой истории, о которой рассказывает Каойлте, святой говорит: «Успех и молитва, Каойлте. Все это для нас – творение духа и разума, если только это не разрушение благочестия и нарушение молитвы». Но теперь появляется его ангел-хранитель и предлагает ему не только послушать истории, но и заставляет записать их. Он и его спутник-служитель теперь внимают подробному описанию и подбадривают рассказчика аплодисментами. Наконец осуществляется крещение Каойлте и его людей, и благодаря заступничеству святого Патрика родственников Каойлте и самого Фионна выводят из ада. В этом деянии представителям язычества показывают, что значит быть в дружбе с представителями христианства.

Но в балладах Нагорья, собранных в XVI веке священником из Лисморе, как и в ирландских балладах, обнаруженных в манускриптах, датирующихся началом XVII века, святой является кислым и невыносимым духовным лицом, а фианы – в равной степени нетерпимыми и богохульными язычниками. Нет никакой попытки достичь компромисса; святой радуется тому, что фианы находятся в аду, а Ойсин демонстрирует презрение к Богу бритых священников. Но иногда это презрение смешано с юмором и пафосом. Если бы герои из сообщества Ойсина жили теперь, то колокола, книги и пение псалмов монахов мало что сделали бы. Верно, что святой оказывает утомленному старику гостеприимство, но глаза Ойсина слепнут от слез, когда он думает об ушедшей красоте фианов, а его уши страдают от «нестройного звона колоколов, гудящих псалмов и воющих клириков». Эти баллады, возможно, представляют главный аспект отношения церкви к кельтскому язычеству. Как же тогда возникли более обширные «Беседы»? Мы должны обратить внимание на то, что некоторые из баллад имеют умеренный тон. Ойсина побуждают принять веру, и он молится о спасении. Возможно, это означает возбуждение интереса к старым героям, жившим в то время, когда вера была тверда. Не было никакой опасности языческого возрождения, и если бы фианы были христианизированы, то было бы законно изображать их как героических и благородных. «Беседы» символизировали бы высшую точку этого интереса к прошлому среди образованных классов, поскольку среди народа, судя по популярным историям, фианы никогда не рассматривались иначе как в благоприятном свете. «Беседы» восстанавливали достоинство фианов в глазах официального христианства. Они крестятся или освобождены от ада, а по своей собственной природе они добродетельны и следуют высоким идеалам. «Кто или что было тем, что поддерживало вас в жизни?» – спрашивает Патрик. И Каойлте дает благородный ответ: «Истина, которая в наших сердцах, и сила в наших руках, и завершенность в нашей речи». Патрик говорит о Фионне: «Он был королем, провидцем, поэтом, владыкой с многочисленной и великой свитой; нашим магом, нашим знатоком, нашим предсказателем; все, что он говорил, было приятно слушать. Возможно, вы думаете, что это чрезмерное свидетельство о Фионне, что это преувеличение, однако этот человек был выше меня, был в три раза лучше». Каойлте утверждал, что Фионн и его люди знали существование истинного Бога. У них были души истинных христиан. Возросшее понимание ценности более широкого взгляда на жизнь и, по-видимому, знакомство с рыцарскими романами сделали возможным составление «Бесед», но опять же это отражает более богатое представление о язычестве, чем существовавшее со времен первого столкновения христианства с ним в Ирландии.

Борьба убеждений в Ирландии, изменение старого порядка, уступившего место новому, очевидно, запечатлелась в сознании кельтских поэтов и авторов романов. Поэтому мы постоянно слышим о встрече богов, полубогов или героев со святыми новой эры. Часто они кланяются перед крестом, крестятся и постигают христианскую истину, как в «Беседах» и в некоторых материалах цикла о Кухулине. Возможно, часть европейской народной литературы поняла ценность ситуации, отражающей эту встречу религий – старой, готовой исчезнуть, и новой, обладающей свежестью юности.

Действительно ли Макферсон открыл подлинную кельтскую эпопею? Ни один смертный, кроме него, никогда не видел оригинала, но никто не станет отрицать, что многое из его работы основано на собранных им материалах. Он знал некоторые из историй и баллад, бывших в ходу среди народа, возможно, также часть версий ирландского манускрипта. Он видел, что между ними было некоторое единство, и он видел, что это можно было сделать еще более очевидным. Он встроил ходячие сюжеты в эпическую структуру, добавив, выдумав, изменив и сплавив целое в свой собственный британский стиль. Позже он, по-видимому, перевел все это на галльский язык. Он представил миру свою версию и стал знаменитым, но он дал это как подлинный перевод подлинной кельтской эпопеи. Таковым было его ремесло: он был «гениальным шарлатаном». Его гений заключается в создании эпопеи, которую люди готовы были читать, и в том, что он заставил их считать это не его произведением, а творением кельтской героической эпохи. Любой может написать эпопею, но не многие могут написать такую, которую будут читать тысячи, которой будут восхищаться такие люди, как Шатобриан, Гете, Наполеон, Байрон и Кольридж, книгу, в которой будут, так сказать, обобщены устремления эпохи, уставшей от классического формализма. Макферсон познакомил своего читателя с новым миром героических подвигов, романтичных приключений, бессмертной любви, сентиментально выраженных изысканных чувств. Он превратил грубых воинов и прекрасных, но несколько беззастенчивых героинь саги в сентиментальных персонажей, удовлетворявших вкусам эпохи, балансировавшей между носящим парик и напудренным формализмом XVIII века и новыми идеалами, которые должны были последовать. Его «Оссиан» является перекрестком между осуществленными Попом переводами гомеровских «Илиады» и «Одиссеи» и «Чайльд Гарольдом» Байрона. Его герои и героини живут не среди родного вереска, и неясно, поддерживать ли этот образ жизни вместе с Попом или следовать природе вместе с благородными дикарями Руссо и Полом и Вирджинией Сен-Пьера. Прошло то время, когда было ересью сомневаться в подлинности эпопеи Макферсона, но если кто-то еще сомневается, пусть прочтет ее, а затем обратится к существующим версиям, балладам и историям. Он окажется в совершенно другой обстановке и распознает в последней истинную эпическую тональность – ярость и великодушие воина, страшную жестокость, и при этом бесконечную нежность, дикое вожделение, и при этом также и истинную любовь, мир магического супернатурализма, но и точную копию вещей, какими они были в ту отдаленную эпоху. Варварство того времени обнаруживается в этих древних историях: поступки, которые вызывают трепет, характер отношений между полами, которые теперь встречаются только среди дикарей, социальная и бытовая обстановка, несколько аляповатая и отвратительная. И тем не менее, там присутствует дух храбрости, страсти, подлинной жизни; мы оказываемся во власти подлинной мужественности и женственности. Макферсон дает изображение оссиановской эпохи так, как он воспринимал ее, – как эпоху кельтской истории, которая «никогда не была на море или на суше». Даже его призраки – некельтские, туманные и невещественные фантомы, в отличие от имеющих телесную оболочку персонажей саги, которые согласуются с кельтской верой в то, что душа принимает тело в другом мире. Макферсон делает Фионна неизменно успешным, хотя в историях саги его часто побеждают. Он смешивает цикл о Кухулине с циклом об Оссиане, но они, кроме некоторых случайных примеров, в старой литературе совершенно другие. Однако не будь его поэма столь великой, какой она является, хотя и настолько некельтской, она не смогла бы оказать такое влияние на всю европейскую литературу. Те, кто заботится о подлинной кельтской литературе, продукте народа, который любил природу, отважные дела, красоту этого мира, музыку моря и птиц, горы, доблесть мужчин и красоту женщин, все равно найдут все это в саге – либо в ее литературной, либо в народной форме. И благодаря всему этому станет внятным тайный смысл кельтского пафоса и кельтской печали, отдаленный веками отзвук «старых, несчастных, далеких событий и сражений давних».

Обычно человек делает своих богов по собственному образу, но при этом они не подобны ему во всем. Промежуточное звено между ними и человеком – идеальные герои, которые были, возможно, богами или полубогами. Одним из признаков кельтских богов является их огромная высота. Никакой дом не мог вместить Брана, а некоторые божественные люди из Элизиума, которые явились к Фионну, имели на пальцах кольца «столь же толстые, как прут для подстегивания трех быков». Даже фианы были гигантами, и череп одного из них мог вмещать несколько человек. Боги обладают также свойством быть невидимыми и видны только тем, кому они сами пожелают открыться, или обладают способностью скрываться в магическом тумане. Когда они являются смертным, то обычно в облике смертных, иногда даже в виде конкретного человека, но они могут также превращаться в животных, часто в птиц. Имена некоторых божеств показывают, что некогда они были животными, чистыми и простыми, но когда они стали антропоморфными, возникли мифы, рассказывающие о том, как они явились людям в формах животных. Частично это объясняет мифы с превращением. Боги также являются бессмертными, хотя в мифах мы слышим и о случаях их гибели. Туата Де Дананн «нетленны», их «жизнь вечна». Это бессмертие либо изначально им присуще, либо это результат съедания бессмертной пищи – это свиньи Мананнана, вековой деликатес Гоибниу, его бессмертный эль или яблоки Элизиума. Истории, рассказывающие о гибели богов, возможно, основаны на древних мифах, где боги умирали, поскольку эти мифы отражали ритуальные действия, в которых человеческие представители богов были убиты. Такие обряды были неотъемлемой частью кельтской религии. В других местах ритуал, связанный с богами, подобными Осирису или Адонису, был основан на их функциях как богов растительности и объединен со сложными мифами, рассказывающими об их смерти и возрождении. Нечто родственное этому, возможно, произошло и у кельтов.

Божества часто вступают в отношения со смертными. Богини искали любви героев, которые затем иногда числились среди богов, а боги любили дочерей человеческих. Часто герои саг – это дети богов и смертных, и в это божественное происхождение кельты верили твердо, поскольку личные имена, образованные от божественного имени и «-генос» или «-гнатос» («рожденный от», «сын»), обнаруживаются в надписях во всех кельтских областях или в кельтских документах – Бодуогенос, Камулогната и т. д. Считается, что те, кто поначалу носил эти имена, был божественного происхождения от одного из родителей. Духи природы, или стихии персонифицированной природы, также могут быть родителями смертных, как, например, можно судить по именам типа Морриган, от Моригенос («сын Моря»), и многих других. По этой и по другим причинам боги часто вмешиваются в человеческие дела, помогая своим детям или фаворитам. Или опять же они ищут помощи смертных или героев саг в своей борьбе или во время бедствий, как, например, Морриган молила об избавлении от Кухулина.

Как и в случае с древнегреческими и древнеримскими правителями, кельтские вожди, которые носили божественные имена, возможно, считались представителями или воплощениями богов. По-видимому, это объясняет, почему вождь Бойи (Boii) называл себя богом и был почитаем после смерти и почему галлы с такой готовностью приняли божественность Августа. Ирландские короли носили божественные имена, и среди них часто встречается Нуаду; один из них, Ирел Файт, отождествляется с Нуаду Айргетламом, в то время как в одном тексте «нуа-дат» толкуется как «властвующий», как будто «Нуаду – титул, означающий власть». Уэльские правители носят имя Нудд (Ноденс), и реальный, и мифический вождь Бреннус взял свое имя от бога Брана. Король Конхобар назван «диа талмайде» (dia talmaide) («земной бог»). Если короли считались людьми-богами, подобными фараонам, то это могло бы объяснить частоту историй о божественном отцовстве или перевоплощении, хотя это также объяснило бы многочисленные табу, которые ирландские короли должны были соблюдать, в отличие от обычных смертных. Процветание было связано с их соблюдением, хотя позже оно считалось зависящим от праведности правителя. Умеренный климат, изобилие зерна, плодов, рыбы и скота способствовали процветанию, и таким образом плодородие было связано с личностью правителя. Некогда правители, возможно, рассматривались как воплощения таких богов. Всюду, где обнаруживаются божественные правители, существует тесная связь их с плодородием и с должным соблюдением ими табу. Чтобы предотвратить беды в стране, их убивали прежде, чем они старели и слабели, а их энергия переходила к их преемникам. Их смерть приносила пользу их народу, но часто король мог править до тех пор, пока он мог защищать свои владения от всех пришельцев, или опять же какого-нибудь раба или преступника какое-то время принимали за лжеправителя, а убивали как божественного правителя. Разрозненные в ирландской литературе и в народных сказаниях намеки подсказывают, что кельты по отношению к своим божественным правителям вели себя так же, как и другие народы. Вполне возможно, что так же относились к богам некоторые друиды. Вожди и священники поначалу, вероятно, не различались. В Галатии двенадцать «тетрархов» встречались ежегодно с тремя сотнями помощников в Друнеметоне на большом национальном совете. Собрание этого совета в священном месте (неметон), его сходство с ежегодным собранием друидов в Галлии и возможность того, что «дру-» имеет некоторую связь с названием «друид», указывают на религиозный и политический характер этого совета. «Тетрархи», возможно, были своего рода вождями-священниками; они имели властные прерогативы действий в качестве судей, какие имели друиды Галлии. Жена одного из них была священнослужительницей, эта должность переходила по наследству в ее семье, и, возможно, было необходимо, чтобы ее муж также был священником. Один из тетрархов, Дейотарус, «божественный бык», был искусным в предсказаниях, а титул вождя-священника был дарован некоторым кельтам во II веке до н. э., как будто двойная должность была уже кельтским институтом. Мифические кельтские вожди советовались с богами без какого-либо вмешательства со стороны священников, а властная Боудикка имела священнические функции. Не преувеличивая значение этих намеков, мы можем предположить, что дифференцирование этих двух должностей не было одновременным во всей кельтской области.

Но когда этот процесс развивался, священники, вероятно, предъявляли права на политическую власть, а правители, в свою очередь, пытались сохранить статус священников, и там, где это происходило, священники довольствовались наблюдением за тем, чтобы должным образом соблюдались табу, ритуалы и осуществлялась казнь лжеправителей. Ирландские правители, возможно, все еще считались богами, хотя некоторые друиды, вероятно, были божественными священниками, поскольку называли себя творцами вселенной, а континентальные и ирландские друиды претендовали на превосходство над правителями. Кельтские священники притязали на божественное происхождение.