Чтение онлайн

Смотрю на пляшущие языки согревающего пламени и, как истинный командир, приказываю себе: не думай о нем! Кроу существенно подпортил мою жизнь, но за это он поплатится. Его, в прямом значении, пустые угрозы ничего не значат. Или значат?.. Сейчас мне кажется, что возражать Кроу, и пойти против него было поразительно легко. Раньше я бы так не поступила, просто потому, что не умела и боялась. По сути, я была не такой смелой или жестокой, больше добродушной и ранимой. Но эти черты я истово подавляла. И теперь, оглянувшись на химерическое прошлое, могу с непомерной гордостью, не стыдясь, заявить, что я стремительно выросла и взираю на иллюзорный мир несколько по-другому. И ничего ребячески милого и наивного во мне не осталось. Сейчас моя воля и неподавляемая потребность в свободе ровна желанию Кроу захватить и управлять всем миром. Это дело — смысл его жизни и он умрет за то, чтобы оно процветало. Со мной так же. И я не сдамся, пойду до конца. Чего бы мне это не стояло.

Я рассеяно оглядываюсь по сторонам: куда идти дальше? В комнату отдыха, где, возможно, кто-то не спит, а кто-то душераздирающе храпит, действуя другим на нервы? Нет, не хочу. Сейчас мне конче необходимо хоть немного побыть одной. Иногда одиночество — все, что нам нужно; все, что мы ищем и в чем нуждаемся. Неуверенно шагаю к лестнице, и, скрывшись в ее мутном полумраке, с непривычной чувственностью наслаждаюсь желанной уединенностью и неизбывной тишиной.

Папа часто говорил, что нет ничего приятнее, чем посидеть в беззвучии и послушать металлический лязг своих мыслей. А Касс, по-моему, не очень любила уединение, утверждая, что нет звука хуже, чем гул тишины, в котором что-то пугающе шевелиться. Не знаю, что она имела в виду, но меня ее чепуховая болтовня смешила до колик в животе.

Тем не менее, тишина — это возникающая необходимость, которою необходимо утолять. Только находясь в ней, возможно ясно соображать, обдумывать совершившие ошибки и проверить себя на трусость. Она, как берег, к которому мы иногда причаливаем, чтобы понять себя и скинуть тяжкий, накопившейся за время плаванья груз, и перед тем как, снова отправиться в океан житейской суматохи.

Можно бесконечно долго размышлять о маловажных вещах, которые занимают места в жизни не больше, чем чашка на столе, но меня кое-что беспокоит. Отныне за мной и моими тренировками будет присматривать Кроу. Считаю, надо сознаться — все могло закончиться куда хуже. Но если ему чудом взбредет от меня избавиться, то никакие мои удовлетворительные результаты не повлияют на его окончательное решение. Не исключаю, что он уже об этом помышляет.

К тому же я пригрозила близящимся восстанием. Восстанием, которое освободит Богем, и, которое никогда не подымится. Ни в ближайшем будущем, ни в далеком. Никогда. Это все утихающие отголоски моих наивных фантазий. Никто не зайдет настолько далеко. Никто не осмелится пойти так далеко.

Но я хочу, чтобы все изменилось. Разве возможно жить так, как будто все время пребываешь на войне? Жертвы, жертвы, жертвы… Единственная цель — выжить. Будто принадлежащий определенным людям, выстроенный вокруг мир хочет, чтобы мы сдались; чтобы перестали бороться и смирились со своей злополучной участью.

Завтра состоится очередное испытание. И кто-то умрет. Возможно, это буду я. Не знаю… Но мне страшно. Сущий кошмар наблюдать, как умирает знакомый человек, и ты не можешь ему помочь, хотя знаешь, что способ есть.

Дожить бы до того дня, когда все окончательно и бесповоротно изменится в благую сторону; когда справедливо отменят эти бессмысленные испытания. Для этого мне нужно из всех сил стараться: стрелять без поражений, метать ножи точно в цель, пройти через все ужасные испытания. Клянусь, что Кроу не насладится моими неудачами! Я этого не допущу. Он не увидит моей смерти! Пускай каждая моя победа, каждый прожитый мною день станет его постыдным разгромом. Я буду бороться! И увижу его досадное падение.

Я содрогаюсь — кто-то, незаметно подкравшись сзади, касается моего плеча.

— Эй. — звучит тихий и успокаивающий голос Люка. — Все хорошо.

Он садится рядом. Мы недолго и, кажется, понимающе молчим.

Люк обнимает меня и поглаживает по голове. Странно, что время, беспощадное к другим, смилостивилось над нами, нашими отношениями, не подпортив их. Без Люка моя бы жизнь ничего не значила, без него не так громко билось мое сердце, и еще более уродливым казался мир. Хорошо, что мы, еще, будучи несмышленной мелкотой, нашли друг друга.

— Ждал, пока ты поднимешься, но, похоже… — умолкает он.

— Я собиралась, правда. — оправдываюсь я. — Хотела побыть одной, но совершила ошибку. Представляю, какого было тебе, одному.

— Ужасно, — молвит он, — но меня утешали мысли о девушке, которая меня не забыла, не променяла ни на кого другого…

— Она не могла. — щурюсь я, улыбаясь. Он думал, что я от него отрекусь? Наивный какой, хи-хи.

— …Которая, — продолжает Люк, — не потеряла свою детскую непосредственность и очарование.

— Прекрати, не такая я очаровательная. Не преувеличивай.

Видел бы он, какими выпученными, полными ужаса, глазами смотрел на меня Кроу. Будто никакая я не миляга, а подожженное огородное пугало со светящейся тыквой вместо головы.

— Никогда. — смеется Люк, обнимая меня.

— И не щекочи! — требую я. Вечно он так делает, отлично зная, насколько сильно это меня раздражает и, что я всегда гогочу, как гусенок.

— Я жутко соскучился. — оправдывается он. — И ты мне ничего не запретишь.

— Но не здесь же! — огрызаюсь я, обсмыкивая одежду. — Веди себя подобающе.

— Что с тобой произошло, Маверик? Ты стала чрезмерно застенчивой. Ну, ладно-ладно, идем. — говорит Люк.

— Ну, не знаю… А ты угостишь меня чем-то вкусным? — спрашиваю я, хлопая глазами. — Я уверена, что у тебя что-то для меня найдется.

Поднявшись в комнату Люка, первым делом принимаю душ, и, нарядившись в здоровенную тускло-голубую футболку и теплые свободные штаны, сажусь за стол.

Как я надеялась, Люк приготовил сырную запеканку с мясом, которою я лопаю так, что за ушами трещит. Не то, что бы я настолько проголодалась, но от аппетитно пахнущего, еще горячего — похоже, что мясо Люк сам запекал — блюда, меня невозможно оторвать. Хорошо, что он не хохочет с меня, когда я питаюсь говорить с полным ртом, хотя внятно выговорить хоть что-то не получается, от чего самой смешно.

Наевшись досыта и допивая согревающий чай, наконец-то открываюсь: выкладываю по порядку то, что обсуждал со мной Кроу. Пока я изливаю душу, Люк внимательно меня слушает, но не удивляется ни одному слову, будто обо всем осведомлен или лично присутствовал на встрече. Затем он меня успокаивает, будто я пережила небывалое потрясение и все еще нахожусь в шоковом состоянии, и укладывает спать. Я только рада его бескорыстной заботе.

— Ты знаешь, как мне удобнее. — говорю я Люку как можно серьезнее, подвигаясь к нему. Он хотел вновь лечь на диване, но я, нахлобучившись, вразумительным, и отчасти угрожающим, тоном отсекла, чтобы он лег рядом. Он не смог отказать, а теперь винит себя, потому что я с необычайным любопытством тщательно ощупываю его рельефные мышцы. Раньше он был тощим, как жердь, но сейчас… Словом, само удовольствие к нему прикасаться.

— Маверик, — смущенно усмехается Люк, — уже поздно.

Наверно, он намекает на то, что я перестаралась с телячьими нежностями.

— Что? — защищаюсь я. — Думаешь, один ты тосковал? Хорошо, ложимся спать. А говорили, что я зануда. Я не обижаюсь, но… — Я кладу голову на его плечо, и, он, запустив пальцы в мои волосы, стискивает меня в крепких объятиях так, что я начинаю задыхаться. — Мне бы хотелось провести больше времени с тобой.

— У нас все впереди.

— Ну да, — тяжело вздыхаю я.