Репортажи из шестого тысячелетия
Шрифт:
Среди этих 100.000 был и нынешний депутат Кнессета, бывший министр энергетики Моше Шахал, который приехал в составе многодетной семьи состоятельного торговца и прошел трудный период палаточных лагерей и бараков. Именно тогда его вместе с другими новыми репатриантами посыпали ДДТ.
Тогдашние представители Еврейского агентства — Сохнута конечно же не считали новых репатриантов клопами, но полагали, что неведомый им Восток намного грязнее хорошо знакомой Польши. По словам Шахала, его отец, разгуливая ночью по палатке и читая наизусть Псалмы царя Давида, одновременно разговаривал по душам с Господом Богом. «Ну за что? — спрашивал он. — За что Ты нам это сделал?»
В ознакомлении с современной еврейской историей большую помощь может оказать книга «1949 — первые израильтяне», изданная в Израиле в 1984 году. Автор книги, историк и публицист Том Сегев, составил ее из протоколов закрытых заседаний, засекреченных договоров, стенограмм, депеш, докладных записок и других редчайших документов. Именно по ним и можно восстановить картину выкупа евреев.
В первые 48 часов после провозглашения Государства Израиль в Яффский порт вошли два судна — «Государство Израиль» и «К победе!», — доставившие несколько сотен новых репатриантов, и за первый год в страну прибыло около 300.000 евреев, преимущественно из Восточной Европы. Среди них уже были и первые тысячи сефардских евреев из афро-азиатских и арабских стран.
Том Сегев упоминает о яростных спорах в Сохнуте, разгоревшихся вокруг решения Израиля начать операцию «Киббуц галуёт» {«Сбор изгнанников»). Основные аргументы противников этой операции заключались в том, что в еще несформировавшееся государство могут вторгнуться «массы из средневекового мира, нуждающиеся в длительной подготовке для нового окружения».
Вот как вспоминает это время писатель из Ирака Сами Михаэль: «Смелые люди, строившие страну, проявили подлинную гениальность, формируя новоприбывших по своему образу и подобию. Они делали это не по злобе, а из глубокого убеждения, что только они обладают абсолютной истиной».
Правы те, кто до сих пор пытается, хотя и тщетно, найти замену термину «Катастрофа». Пиши его хоть тысячу раз с большой буквы, он никак не выражает то невыразимое и непостижимое, что случилось с еврейским народом в просвещенном двадцатом веке.
Может, об этом надо молчать?
В первые послевоенные годы уцелевшие евреи так и делали — они молчали. Они молчали больше четверти века и только потом заговорили. Сначала с собственными детьми, потом с соседями, потом — с журналистами и наконец взялись за мемуары. Жертвы превратились в обвинителей.
Катастрофа европейского еврейства — такая тема, о которой нельзя сказать: «Ну, об этом уже писали…» или «Сколько можно об одном и том же?!» Можно и нужно. Без конца! И с каждым годом все нужнее.
Постановщики документального фильма «Восстание» собрали по всему миру архивные документальные ленты, большая часть которых была сделана самими немцами. К этим свидетельствам они добавили поток записанных на пленку разноязычных интервью, а также отрывки из писем и дневников, в том числе и немцев. Так, комендант Треблинки Франц Штангель написал: «Убийство было моей профессией. Я ее любил».
Этот фильм рассказывает не об еврейских страданиях, а об еврейской мести. Не о заклании, а о восстании, бунте, партизанских отрядах. Об убийстве не евреев, а немцев.
За сорок послевоенных лет появилось неисчислимое множество романов, фильмов, спектаклей и даже опер, посвященных Катастрофе, где она превращена в острый сюжет. Хуже того, несколько западных профессоров истории и философии всерьез пытались утверждать, что никакой Катастрофы вообще не было, и не случайно один негритянский мальчик из нью-йоркской школы спросил своего еврейского учителя: «Как же это немцы смогли затолкать так много народу в такие маленькие печи?»
Культ Гитлера в определенном смысле стал вполне законным и коммерчески выгодным делом. Сегодня достаточно заглянуть в любой книжный магазин в Европе, чтобы увидеть, что свастика на обложках стала товарным знаком целой индустрии.
В команде похищенного террористами американского авиалайнера случайно оказалась немецкая стюардесса, которой было поручено отобрать паспорта с еврейскими фамилиями. Рассказывая об этом журналистам, она ни на минуту не задумалась над тем, что фактически проводила настоящую селекцию.
Американо-еврейский писатель и лауреат Нобелевской премии мира Эли Визель как-то сказал: «Те, кто там был и видел, не напишут, а те, кто пишут, не были и не видели».
В телерепортаже из Польши был показан сегодняшний Освенцим с ровными рядами деревьев и зелеными газонами. Но диктор не сказал, что при немцах в лагере не было ни одной травинки. Точно так же, как в лагерных бараках не было окон. Освенцим был не только лагерем смерти, но и воплощением смерти. Не случайно там висели таблички с надписью «Все запрещается!». В том числе и жизнь. Но вокруг Освенцима, захолустного польского городишки, жизнь шла своим чередом, как идет и сейчас. 38-летний израильтянин, побывавший в Освенциме, плакал и повторял: «Как они могут там жить, как они могут в таком, месте растить детей…» Он же сказал, что, подойдя к воротам Освенцима, вынул из сумки ермолку и покрыл голову: «Хотя я человек нерелигиозный, но считаю это место святым для всех евреев…» Ошеломленный израильтянин не понимает, как поляки могут жить в городе Освенциме. А как могут евреи возвращаться в Германию?
В 1976 году на нью-йоркской конференции по проблемам еврейского кино встретились уже известный американский режиссер Стив Бренд и неизвестный молодой американский журналист Йоси Клейн. Оба хотели сделать фильм о последствиях Катастрофы, отметивших своей печатью их жизни: родители Бренда успели бежать из Австрии в 1939 году, а отец Клейна пережил нацистскую оккупацию в Венгрии.
Съемки начались в 1978 году. Отец Йоси Золтан Клейн сел перед камерой и начал рассказывать о том, как он выжил.
Когда в 1944 году нацисты оккупировали Венгрию, ему не удалось уговорить родителей бежать или хотя бы спрятаться. Они погибли в Освенциме. Сам же Золтан вместе с двумя товарищами вырыл в лесу яму глубиной в полтора метра, в которой они и просидели с 3 мая до 25 октября.
Вспоминая об этом, Золтан Клейн говорит, что «полгода не видел солнца». «Ему было тогда столько же лет, сколько мне сейчас, — добавляет его сын. — И его переживания того времени окрасили черным цветом всю мою жизнь». Золтан Клейн приехал в Америку в 1950 году без гроша в кармане, поселился в религиозном квартале Бруклина, открыл кондитерскую, женился, в 1953 году родился Йоси. Мать читала ему на ночь о приключениях Буратино, а отец вместо сказок снова и снова рассказывал о яме, о нацистских зверствах и о том, что «нас никто не любит».
Йоси боготворил отца, и глубокая внутренняя связь между ними сделала Катастрофу их общим опытом. Йоси привык относиться к ней как к факту не из прошлого, а из будущего. Он впитал в себя не только страхи отца, но даже отцовский комплекс вины за то, что он выжил, а все родные погибли. И Йоси оказался подготовленным скорей к новой Катастрофе, чем к обычной, повседневной жизни.
«Когда я впервые встретил Йоси, — сказал Стив Бренд, режиссер „Кадиша“, вышедшего на экраны в 1985 году, — я почувствовал, что он либо не в себе, либо обладает намного более острым чувством реальности, чем другие люди». В 1981 году Йоси Клейн вместе с Брендом и его оператором поехал в Иерусалим на Всемирный съезд переживших Катастрофу. Именно там он понял, что «все это не кончается в лагере или в лесной яме. Я впервые подумал о своем отце не как о жертве, а как о человеке, пережившем Смерть».