Решая судьбу человека…
Шрифт:
Как видите, жизнь сурово наказала меня за беспечность, за слепую любовь к сыну. Порой мы, люди старшего поколения, рассуждаем так: прожили мы тяжелую трудовую жизнь, так пусть хоть наши дети не знают забот.
А ведь это неверно.
Защищать сына я сейчас не могу, он виноват, он опозорил всю нашу трудовую семью.
Несколько секунд Салимов помолчал, потом, словно бы собравшись с силами, закончил:
— И все же я верю, что Хабир способен исправиться, он не потерянный человек, его можно отрезвить и поставить на ноги. Но один я этого сделать не в состоянии.
Я прошу общественность помочь мне в этом, прошу вас, товарищи судьи!..
Выступающих было немало. Каждый старался разобраться в Салимове, выразить возмущение его поступками. Но наряду с суровым осуждением тунеядца в зале шел большой разговор о том, как спасти его, вернуть в трудовую семью. И это было, пожалуй, самой главной темой всех выступлений.
Наконец, высказались все желающие. Осташев опять предоставил слово Хабиру Салимову. Что он скажет? Понял ли он, что люди хотят ему добра?
Только честное, искреннее признание своей вины перед обществом могло ему сейчас помочь.
А Салимову и впрямь никогда еще не было так стыдно, как сегодня.
— Как тяжело мне сейчас! — говорит он, едва сдерживая слезы. — Я до сих пор не знал, что у меня столько друзей. Хотя они все и осуждали меня, но говорили правду.
Мне кажется, я понял, что так дальше жить нельзя. Надо все ломать…
Я даю клятву, что буду работать, к прошлому нет возврата.
Суд удалился на совещание.
С нетерпением ожидали присутствующие решения суда, никто не уходил домой.
Прошел час, а может быть и больше.
И вот суд огласил свое решение.
Подробно изложив обстоятельства дела, судьи дали суровую оценку действиям Салимова, его праздному существованию.
Было здесь сказано и о причинах, позволивших ему сделаться тунеядцем.
В заключении говорилось:
«Выражая волю общественности, товарищеский суд домоуправления осуждает тунеядца Салимова, но, учитывая данное им обещание исправиться, считает возможным ограничиться объявлением ему общественного выговора, предупредив его о том, что если он не будет трудиться, к нему будут приняты более строгие меры вплоть до выселения из пределов города».
Итак, решение оглашено…
Оно встречено всеобщим одобрением присутствующих.
С тех пор прошло не так уж много времени, и рано еще делать какие-либо выводы. Но Салимов уже работает, не пьет, ведет себя выдержанно.
Будем надеяться, что больше он не оступится; товарищеский суд явился для него суровой школой, и общественность поможет молодому человеку удержаться на правильном пути.
СПУСТЯ ДВА ГОДА
В стороне от больших дорог, у лесной опушки расположен маленький поселок Аккаен. Для жителей этого тихого поселка приезд нового человека — целое событие. Вот почему появление нездешнего веселого парня в это утро не могло остаться незамеченным.
— Салям, сестрица! — пробасил приезжий и, распахнув овчинный тулуп, крепко обнял молодую женщину. — Вот я и снова тут. Догадайся, зачем?..
— Видно, соскучился по сестре. Не забываешь своих! — счастливо улыбнулась чернобровая Фатыма.
Фарид скинул с себя заиндевевший тулуп, поспешно распряг разгоряченного коня, покрыл его попоной и привязал к набитой сеном кошевке. Потом, слегка пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, вошел в дом.
— Доброе утро, маленькая Сания. У-у-у, как ты выросла, — громко сказал он, подняв племянницу на руки.
— А как же? Нам уже четыре года, — гордо произнесла Фатыма.
— Вот тебе гостинец, бабушка прислала, — Фарид достал из дорожного мешка пышную сдобу и протянул девочке.
— Ну, Сания, скажи рахмат дяде Фариду.
— Спа-си-бо, — пролепетала девочка по-русски, принимая подарок.
— А где Камиль? — заинтересовался Фарид, только сейчас заметив, что нет хозяина.
— Да ты ведь знаешь, — недовольно ответила Фатыма, подкладывая угольки в закипающий самовар. — Все лес вывозит. У других мужья как мужья, зимой дома сидят, а у меня…
— Оно, конечно, так, — согласился Фарид. — Но ведь ты знаешь, лес — это наше богатство. Лес нужен стране, как хлеб.
Задушевная беседа продолжалась у самовара. Потягивая крепкий душистый чай, Фарид неторопливо рассказывал о кармалинских новостях, о себе и своих стариках. Потом, отодвинув от себя чашку, ненадолго умолк. О чем он задумался? У своей сестры он гостил недавно — седьмого ноября, год еще только кончается, а он опять сюда заглянул. Что его сюда тянет? Почему в морозный день не сидится дома?
— Ты все еще не догадываешься, сестра? — наконец шутливо спросил Фарид. Ему хотелось, чтобы Фатыма первая заговорила о Нурсании.
— Конечно, браток, я давно чую, что черноглазая Нурсания тебе дороже родной сестры, — весело сказала Фатыма, затем многозначительно добавила: — Не беспокойся, она тоже ждет — не дождется. Вот только вчера заходила, справлялась, какая будет погода…
— У меня к тебе просьба, сестра. — Неловко улыбаясь, Фарид достал из кармана портсигар из красной пластмассы. — Мне бы с Нурсанией поговорить хотелось. Позови ее, пожалуйста, к нам.
— На свидание, значит, — заключила Фатыма. — Ну что ж, можно и на свидание. Любовь не картошка…
Недолго заставила ждать себя Нурсания. Скоро она стояла перед Фаридом, вся раскрасневшаяся, взволнованная. Ее черные, как угольки, глаза смотрели весело и ласково, на лице светилась счастливая улыбка.
— Ну, вот и я… Опять, — тихо сказал Фарид.
— А я-то и не ждала… — начала было девушка, но Фарид перебил ее:
— Ну, конечно, иначе ты не тянула бы два года с решением…
Фатыма поняла, что ей лучше уйти.
— Я сейчас, только у соседки закваску возьму… — и скрылась за дверью. Клубы холодного воздуха ворвались в дом и тотчас же рассеялись в хорошо натопленной комнате.
Словно год не виделись Нурсания и Фарид. Взявшись за руки, они радостно улыбались друг другу и никак не могли наговориться.
— Ну, скажи: да или нет? — спросил, наконец, Фарид, крепко обняв девушку. — Согласна?
Не сразу ответила Нурсания. В комнате наступило молчание.