Чтение онлайн

— Покажи, — перебил меня.

Я коснулась его висков и всё показала: как обозы на заре приехали, как ходили мужики по дворцу, чуть не на пол беломраморный плюя, как главный их обхамил меня, ни слова не сказав — хотела скрыть, да не сдержалась. Не чужда мне всё же обида за небрежение.

Почувствовала, что чужое сознание ещё что-то хочет. Не принуждает, просит открыться. Я пустила дальше — ночь сегодняшняя интересовала короля. Как и с кем спала. Глупый мой. Разве ж нужен мне теперь другой?

— Спи, Эля. Спи.

Сказал, и словно по команде навалился сон на меня.

Файлирс.

Король не спал. Король думал. Злился, негодовал, хотел, было вскочить и ехать в столицу, как только Эля уснула, но вспомнил то, как его женщина, с пузом наперевес, как батрачка таскала, пусть не мебель — вещи полегче. Как ко сну пошла только когда и люди её разошлись, что работать ей пришлось вровень со всеми…

И хорошо, что не вскочил. Время было ярости улечься и вспомнить.

Историю вспомнил, которую всегда любил и уважал. Вспомнил про то, что нельзя заставить смерда любить господина, но можно заставить уважать. Бояться. Эдакий язык челядь знает и понимает. Даже если челядь та — распорядитель королевского дворца, что зажрался на своей должности, раз посмел так с женщиной короля себя держать.

Элькерия.

Просыпаться не хотелось отчаянно. Тело, изнеженное периной требовало отдыха, сонный разум помнил утреннюю, быструю близость, после которой Файлирс отбыл, а я вновь в сон провалилась.

Если во дворце теперь можно жить, и даже безопасно, то сам собой возник вопрос с провиантом. Запас, что остался с пути, вчера был съеден, и, если кухню мы вчера устроили, и хладное место полно припасов, то вода для питья кончалась.

Вино, сколь не было бы оно разбавлено, я и раньше не жаловала, а нынче и вовсе — от одного лишь запаха боюсь, вывернет меня.

Вода, что благодаря магии подаётся во дворец, для питья непригодна.

В сопровождении Алирика я вышла из дворца. Был бы тут ритуальный зал, эх! Давно уже запретили церковники сердце магии в доме помещать, лишь в старинных замках и остались они. Придётся к земле идти, слушать воду.

Поданная к крыльцу карета сопровождалась вчерашним чиновником, коий, нынче, за лакея был. Услужливо, с улыбкой распахнул дверцу, а сам пластом наземь лёг.

Оторопь не только меня взяла, но и Алирика.

Дружинник взгляд мой понял, подошёл к лежащему, за плечо потрепал. Голова человека, что дно кареты разглядывала повернулась к нам:

— Заместо ступенечки я. Будьте любезны наступить и в карету сесть, — чудно, всё так же улыбаясь, объяснил свою прихоть.

Не стану я по живому человеку топтаться! То взглядом и показала.

— Приказ его величества: быть ступенькой для ваших ножек. Коли бы вы верхом двигались, я бы спину тож подставил, а коль на карете, то вот как, — объяснил он, с места не сдвинулся.

Алирик попытался убрать горемычного, а тот намертво лёг.

И как быть? Во мне ж весу, что в тёлке молодой, даже если мораль отринуть. Переломлю болезного.

“Ступай, Эля. То служба его”:

Короткий ответ Файлирса, когда я написала, что человек его двигаться мне мешает.

Долго не думала, пришлось пешком идти. А в чистом поле идти до той поры, пока рабочие, что боковые крылья отстраивают, не увидят, изрядно.

Так и шли, ветер в открытом поле чуть не сносил и меня и дружинника, и вроде, тепло оделись, но продирало, казалось до костей.

— Передохнёте, может, княгиня? Чай, устала, путь такой проделать? — спросил Алирик, который, как мог, старался от ветра меня укрыть. Только ветру, что зиму чует, человек — что тростинка.

— Опосля.

Тем хуже, что когда зашли далеко, оказалось, что зря всё — вода наружу просится лишь в одном месте окрест, где строителей барак стоит.

Придётся после, как отдохну немного, к ним идти.

А назад, я сил не рассчитала, утомилась и продрогла так, что остаток пути меня дружинник нёс на руках, так, будто и не вешу я ничего. Как подхватил, стоило мне присесть на землю, так и нёс.

Я противиться не стала. Не до вежливостей, когда живот с дитятком к земле тянет. Страшно, что по глупости могу лишиться его, так и не увидав ни разу пальчики крошечные, да глазки маленькие своей кровиночки.

Всю дорогу до покоев о том лишь и думала, кабы с малышом всё хорошо было. Лежала, боясь шелохнуться, себя, дуру такую, кляла. Далась мне вода та! Хоть из реки буду пить, лишь бы младенчик мой со мной был. До ночи так и лежала, встать боялась, лишь, когда внезапно, зашевелился он в животе, я не выдержала и разрыдалась. От счастья! От облегчения, что хорошо всё с дитятком и рожу я здоровую дочку, себе на радость.

Что буду в косы шёлковые волосы плести, да в платья её наряжать, что будем вместе гулять окрест крепостных стен и научу я её землю слушать, воду чуять, травы распознавать. А когда время придёт, поведаю ей, что нет ничего важнее её, что весь мир в ней, важно лишь дорогу свою найти и идти по ней, не бояться оступиться, потому что рядом с той дорогой я буду идти. А я поймаю её, подняться помогу, коли упадёт.

И легче так стало, как если бы вечно мечущаяся душа моя к берегу прибилась. Стоит один раз представить просто, что потерять могла, и понимаю — ничто того не стоит.

Пять дней владетель земли сей меня вниманием не жаловал. На шестой, по-тихонечку мы закончили работы по рубке скважины позади дворца, на удивление мастеровым, что глядели на меня, как на блаженную, когда вчера на рассвете, Алирик под моим надсмотром принялся магией воду выводить. Два дня возились. Теперь родник бьёт прямо под окнами дворца, что при желании и в озерцо можно обрамить.

Прикрыв глаза, я погружала и вынимала пальцы из теста. Взбивая, сдабривая. Чтобы не только сытость пироги мои людям несли, но и здоровье для тела и бодрость для ума. Утробу набьют они и сами.

А по-другому здесь ветер шумит. Тот же странник, что и в Эстесадо, да только там вторит ему моря шум, здесь же степь усиливает песнь, громче её делает, быстрее, хоть и чуть печальнее. Несёт дыхание мира так далеко, как только сможет. Перепрыгивает через холмы, огибает озёра.

А я словно ветром тем лечу по просторам Ондолии, вижу поля, что к зиме готовы, хоть и половину не уродили того, что могли бы, реки, чьи русла чуть повернуть и зарыхлела бы землицы, а под тем лесом, коли холм приподнять, аккурат деревья укроют деревеньку, и меньше они станут от кочевников страдать, загодя видя приближение их и зовя соседей на подмогу.